Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

повозил — все безрезультатно — и тогда сдал ее в психиатричку — там всех принимают… Вот она там и лежала — уход все-таки, питание, даже лечение, а потом увидела буйного больного, как с ним управлялись — все поняла… и сердце отказало…

Мы долго сидели молча, а потом Оля принялась печь блины:

— Помянем… Вещи кончили жизнь вместе с хозяйкой. Вечером дворник скидает в машину оставшийся хлам и отправит на свалку — были и нет, будто ураганом унесло. А тело покойной, наверное, еще и земле не предали. Жил человек, любил, читал, радовался, печалился, растил детей, делал добро — и вот ничего от него не осталось, будто и не было… А это, — она кивнула на окно, — теперь и в Ленинграде — обычный случай.

Ты знаешь, как грустно и одиноко сделалось жить…

Цветущие маки

Я занималась разными делами по дому, ходила взад-вперед, носила воду из колодца, и все поглядывала на свою гостью, сидевшую на лавке возле дома. Лицо обращено к солнцу, глаза прикрыты, тонкие пальцы бережно перебирали дужки круглых светозащитных очков. Заслышав мои шаги, она открывала глаза, спрашивала, не надо ли чего помочь, смотрела вдаль, за огород, и снова закрывала. Она не загорала, не дремала, просто давала отдых утомленным работой глазам.

Я покончила с делами, села рядом, сняла с ног резиновые сапоги, уместилась поудобней и тоже подставила лицо солнцу.

— Ты знаешь, о чем я мечтаю? Давным-давно… Даже и не представляешь! — задумчиво улыбаясь, спросила она и тут же неожиданно поинтересовалась: растет ли у нас в огороде мак? Спросила об этом так, будто речь шла о каком-то редкостном, заморском растении, и при этом в упор посмотрела на меня.

А я все рисовала, все рисовала…

После седьмого класса бабушка отпустила меня на юг, со знакомой девочкой, к ее родным. Мыс нею купались в море, загорали, гуляли по набережной, смотрели на огромные морские пароходы. Однажды мы с нею поднялись высоко в горы. А там!.. Там цвели дикие маки! Я, не помня себя от радости, бросилась их рвать. Вся исцарапалась, платье перепачкала, зато цветов нарвала целое беремя! Потом, не разбирая дороги, мы мчались вниз, домой.

Тетя, увидев меня с огромным букетом диких маков, вскрикнула, попятилась и стала отмахиваться руками:

— Брось! Брось сейчас же! — голос ее срывался, губы брезгливо кривились, в глазах был ужас.

Я не могла понять, что произошло, но вид и поведение тети так меня напугали, что я тут же как что-то мерзкое, отвратительное, поспешно бросила цветы в помойку, посмотрела на рассыпавшийся букет, на руки, понюхала их — и от дурного запаха меня начало тошнить. А тетя все твердила:

— Брось! Брось сейчас же! Они ядовитые…

Прошло какое-то время. Тетя успокоилась, заставила меня тщательно, с мылом вымыть руки, переодеться, и стала кормить нас ужином.

Запах горных маков преследовал меня весь вечер, всю ночь. Стоило мне закрыть глаза, как ворох цветов, выброшенных на помойку, тут же являлся передо мною, оживал… Ядовито-зеленые стебли начинали шевелиться, извиваться, корчиться, подминая под себя сникшие, изуродованные цветы, расползаться по сторонам… Я вскрикивала, забивалась в угол кровати, тянула к подбородку одеяло.

Тетя несколько раз ночью заходила к нам в спальню, щупала мой лоб, заставляла пить лекарство, укрывала одеялом и удалялась. На другой день мы уехали.

Долгое время я не могла и смотреть на маки, даже на те, которые цветут в огородах и палисадниках. Потом забылось. И вот теперь, когда я сама стала художницей и так уж много и всего нарисовала, мне вдруг захотелось нарисовать цветущий мак, нарисовать не абстрактно, не по-современному, а как в детстве…

— А я боюсь, что так уж не сумею, — вздохнула моя гостья. — Нарисую совсем-совсем по-другому… Вот и думаю: если увижу цветущий мак в огороде, на корню — присяду перед ним и буду долго-долго рассматривать его и запоминать. И тогда, может быть, верну ту милую пору моего детства… хотя бы в рисунке…

— Может быть…

Русская Мадонна

Я до сих пор вхожу в метро с трепетным волнением перед рукотворным чудом, созданным разумом и руками человеческими. Может быть, это потому, что в Москве я бываю от случая к случаю и почти не оказываюсь в метро в часы «пик». Я чувствую себя здесь спокойно, уютно, даже торжественно как-то. Я не бегу впереди себя, как на земле, как в обычной жизни: и к поезду, и на переход не спешу, иногда позволяю себе остановиться где-нибудь в сторонке или присесть на скамью, осмотреться вокруг, полюбоваться великолепными залами-станциями и просто отдохнуть. Мне нравится чуть слышный, монотонный шум двигающегося эскалатора, который и уловить-то можно, лишь внимательно вслушавшись, мне нравится, что в жаркую погоду здесь прохладно, а в холодную — тепло, что здесь всегда порядок: ни ругани, ни драк, ни уличного мусора — значит, такое в жизни возможно! Мне нравится наблюдать за людьми, которые будто отдыхают в те минуты, пока эскалатор плавно опускает их вниз, к поездам, или поднимает вверх, на землю…

В тот раз я, как обычно, сошла к платформе и остановилась в ожидании поезда. Народу было мало, видимо, поезд только что ушел, да и время было дневное. И тут, неподалеку от себя, увидела молодую женщину с ребенком на руках.

Женщине лет двадцать, русые волосы чуть виднеются из-под пушистой белой шапочки, в голубых глазах покой и радость, на щеках легкий румянец, лицо с ровным носом и припухлыми губами чистое, не угнетенное косметикой, и такая на нем светлая безмятежность, и такая она неправдоподобно красивая, что было трудно отвести взгляд. Светлое пальто с таким же белым и пушистым, как шапочка, воротником красиво облегало стройную фигуру. Руки с тоненькими длинными пальцами бережно и нежно держали ребенка, завернутого в бледно-голубое одеяло, из-под которого виднелась простынка, отороченная кружевом.

Я залюбовалась молодой женщиной, этой юной русской мадонной.

Подошел поезд. В вагоне я снова нашла ее взглядом и неожиданно рядом с нею заметила другую женщину с ребенком. Эта была в узких отлинявших джинсах, в какой-то немыслимой куртке, из-под вязаной пестрой шапки беспорядочно высовывались коротко стриженые волосы, губы ярко накрашены, глаза густо обведены черным, и зеленоватые тени утяжеляли веки. Она беспокойно озиралась по сторонам, кого-то искала взглядом, надеялась увидеть; мальчика лет трех держала на коленях и то шлепала его по руке, если он тянулся к распечатанной пачке «Космоса», торчавшей из кармана ее куртки, как к игрушке, то сердитым шепотом говорила ему: