Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов

не на откровениях. Откровение – это только исток веры, едва уловимый дух, который нуждается в «теле». Сделавшись мистиком и впав в экстаз, легко не заметить, как переступишь пределы традиционного ислама (христианства, иудаизма и т. д.). В мистицизме царит холод стратосферы, выдувающий из веры тепло жизни, в нем невозможно жить: он проповедует смерть, небытие человека, чтобы взамен могло просиять бытие Бога. Ритуалы и обряды, наоборот, помогают делать жизнь теплей, они примиряют ее с Богом.

В то же время у суфизма перед исламом есть множество заслуг, за которые его уважают и ценят мусульмане во всем мире. Суфии придали исламу то, чего ему не доставало, – вертикальное, духовное и экстатическое измерение, в котором нуждались многие народы, оказавшиеся под властью мусульман и настроенные не так рационально и практично, как арабы. Благодаря им ислам обрел полноту, в которой каждый мусульманин может найти то, что ему нравится. С суфизмом исламская доктрина приобрела симпатии тех, кто прежде был к ней равнодушен, и распространилась гораздо дальше, чем это могло бы быть без него. Немалую роль сыграли и личные качества суфиев, их беззаветная преданность вере и Богу, бескорыстие, самоотверженность и добрые дела. Суфии часто обращали в ислам иноверцев благодаря своему благочестию и помощи, которую они оказывался страждущим, нищим и больным.

Несмотря на далекость суфиев от ислама, сами суфии часто почитались мусульманами как святые. В большой степени это было связано с их аскетическими подвигами, которые поражали воображение народа и превращали мистиков в святых. Мистики – не от мира сего, они образец того, какой, в крайней степени ее выражения, должна быть вера. Но святым становился не каждый мистик, а только тот, кто придерживался, хотя бы внешне, ортодоксальных взглядов, то есть признавался религиозными авторитетами общины. Именно сочетание двух этих качеств: крайностей подвижничества и пребывания в лоне традиций (без чего все их подвиги стали бы просто личным произволом) – делало их святыми.

Не меньшее значение имели и чудеса – еще одна потребность верующих людей, которая удовлетворялась суфиями. Без чудес жизнь и учение мусульман были бы слишком приземленными, именно чудеса придавали ей недосягаемую высоту, небесное измерение. Не зря суфии порой говорили, что не видят разницы между Каабой и языческим храмом: на такой высоте это уже все равно.

У многих мусульман суфизм до сих пор вызывает восхищение и считается высшим и единственно подлинным путем истинно верующего. Но и голосов против этого течения в исламе раздается немало. Суфизм в глазах мусульман одновременно и свой, и чужой, его восхваляют как высшее проявление веры и отвергают как нечестие и богохульство. Благочестивые муллы на Северном Кавказе объявляют тасаввуф верхом исламского благочестия, а индийские суфии объединяют ислам с Упанишадами и говорят, что быть мусульманином совсем не обязательно, поскольку истина везде одна.

В современном мире у суфизма по-прежнему много приверженцев, и он все еще остается проводником и каналом для проявления веры и благочестия многих мусульман. В его среде появляются новые яркие проповедники и миссионеры, паломники стекаются к могилам святых, народ почитает чудотворцев. Но, хотя с внешней стороны почти ничего не изменилось, сегодня суфизм выглядит внутренне усталым и растерявшим былое обаяние. Кажется, что жар благочестия в нем почти угас, и сквозь него все заметней проступает голый формализм законников и староверов, которые упрямо держатся за свои святыни посреди быстро меняющегося мира. Кто знает, возможно, в конечном счете правыми окажутся все-таки они, а не переменчивый мир, но об этом мы предоставим судить будущим историкам.

«А Аллах знает лучше».

Вместо заключения

Расцвет и упадок исламской культуры

Арабы и их наследники создали одну из самых ярких и богатых мировых культур – разнообразную, насыщенную и абсолютно уникальную. Местами в ней зияют крупные пробелы – например, в области изобразительных искусств и драматической литературе, – но в целом ее сложность и многогранность имеет мало соперников в истории. В числе неевропейских культур рядом с ней можно поставить только Древний Египет, Персию, Индию, Китай и Японию, хотя и в этом ряду она займет одно из первых мест.

Этот факт кажется особенно удивительным, если вспомнить, что, за исключением поэзии, мусульманская культура до Багдадского халифата была полностью заимствованной. Искусство и наука кочевников и бедуинов расцвели на обломках греческой и персидской цивилизаций, в меньшей степени – индийской. Главная сила арабов была в удивительной восприимчивости, почти всеядности, с которой они поглощали чужие достижения, переделывая их на мусульманский лад. Это выглядело как перевод культурного багажа целых народов на другой язык, в буквальном и переносном смысле. Вооружившись исламом, арабы словно пробудились от тысячелетнего сна, заразились философской и научной мыслью, страстью к путешествиям, жаждой впечатлений и интеллектуальной новизны. Одним прыжком они выбрались из пустынь Аравии на огромный исторический простор, расширив свой кругозор с размеров кочевого племени до всего обитаемого мира.

Соседство Персии сыграло в этом важную, если не решающую роль. Со времен Аббасидов исламская культура шла двумя сросшимися стволами – персидским и арабским, неуловимо переходившими один в другой. В этом сложном переплетении трудно определить, какая линия была главной, но очевидно, что персидская составляющая со временем только возрастала: пик культурного расцвета в мусульманском мире приходится именно на персидские династии.

Более позднее поглощение исламом тюркского мира было уже не таким легким и удачным. Вместо ухоженной персидской розы мусульманам пришлось иметь дело с верблюжьей колючкой, которую было очень трудно проглотить и переварить. Уже вторжение Буидов показало, до какой степени варварским и примитивным может быть правление чужаков с севера. Буидские эмиры хорошо воевали, но не умели читать и писать, а их понятия о культуре было очень смутными.

Сельджуки оказались еще большими дикарями и варварами, чем Буиды: их империя рухнула раньше, чем они успели научиться грамоте. Почти все тюркские правители того времени были мало образованы и не знали арабского. Они ввергли исламские государства в хаос постоянных переворотов и войн. Уровень литературы и культуры в халифате заметно упал, и не только в количестве создаваемых книг – их по-прежнему писалось очень много, может быть, даже больше, чем раньше, – но еще более в качестве. В это время мусульманские авторы писали строго по шаблонам, следуя традициям, бесконечно сортировали и классифицировали классические книги, комментировали комментаторов и компилировали компиляторов. Происходило то же самое, что во всех законсервировавшихся внутри себя средневековых культурах, вроде поздней Византии и Китая.

Это не мешало сельджукам и унаследовавшим их власть тюркским династиям быть покровителями искусств. При