«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

отпуск, и мне придется писать им; пока получится ответ, пройдет дней десять. Где буду работать, не знаю – очень возможно, что меня оставят при центральном управлении; это мне улыбается, во-первых, потому, что нужно будет работать шесть часов, а во-вторых, не так далеко ездить, как на завод.

Ну, вот тебе «деловая» часть моего письма. Дорогой мой, твое письмо так неопределенно в той части, где ты пишешь о себе, что я так ничего и не узнал, что и как. Напиши мне, пожалуйста, ведь через несколько дней ты уходишь со службы, неужели же ты до сих пор не знаешь, где ты будешь жить – останешься ли в Сталине или уедешь? «И если да, то куда?» Батько, во всяком случае, тебе надо отдохнуть несколько месяцев – это обязательно. Ты пишешь о Кринице. Да, Криница, как помощник прокурора в «Сирене» скажу: «М-да, в Криницы я бы, пожалуй, поехал»[107].

Настроение у меня неважное – скучновато жить, завод, обед, три часа на книжку, прогулку, затем сон и на другой день опять завод и это всё. Мне бы очень хотелось теперь писать, есть о чем, и кажется мне, что выйдет хорошо, но нет времени. И бог весть, когда оно будет. Любопытно, что люди, не сидящие в тюрьме, полагают себя свободными. В действительности же они тоже кандальники и находятся под гласным надзором всяческих обязательств и норм. Человек ходит и действует как будто самостоятельно, а в действительности делает то, что ему нужно (?) и что ему вовсе не хочется делать. Я уверен, что среди сорока или пятидесяти тысяч рабочих, едущих в 6 ч. утра на работу, не наберется и десяти, которые делают это по желанию и с удовольствием. Нужно – вот и все. Можно даже высказать такую парадоксальную мысль, что сидящий в тюрьме гораздо свободнее живущих на свободе. Он располагает своим временем: хочет – 12 часов ковыряет в носу; хочет – думает трое суток подряд о планете Нептун; хочет – спит. А я вот не могу и часа ковырять в носу, т. к. через десять минут надо ехать на завод. Ну да ладно.

Целую тебя крепко, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Дорогой батько, пиши мне, не забывай меня: твои письма мне доставляют большую радость (если они без головомоек), а если б увидеться, то было [б] еще лучше.

10 июля.

Кланяется тебе Галя.

46

30 [июля 1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, послал тебе вчера открытку, а сегодня ходил в свою университетскую комиссию. Дело представляется в весьма печальном свете. Места у них для химиков есть, но из рук вон плохие: курский сах〈арный〉 завод, винокуренный завод и т. д. Это не годится во всех отношениях, – во-первых, отвратительная работа, во-вторых, уездная провинциальная глушь.

Может быть, им представится что-нибудь лучшее, но это вопрос будущего. Я полагаю поступить следующим образом: числа 3-го я уеду в Бердич〈ев〉, а Галя в Киев, поживу там дней 10–12, если у тебя с подысканием для меня сходной работы на Донбассе (Сталин, Макеевка) ничего не выйдет, то я возьму любое место, которое мне предложит комиссия. Дело ко всему осложняется денежным вопросом, так что особенно долго я не смогу ждать. Поэтому я в основном надеюсь на тебя. Пиши мне по адр〈есу〉: Бердичев, Училищ〈ная улица〉, 6[108]. Я тебе уже писал, что призыв будет только 25 октября. Сейчас я уже ничего не делаю, сижу, так сказать, на походном положении.

Я не раскаиваюсь, что отказался от работы в ВСНХ[109], бог с ней: это чиновничье дело мне совсем не по душе.

Положенье, правда, несколько скользкое. Я прошу тебя устроить мне работу, в то время как ты сам ее не имеешь. Пиши поскорей на бердич〈евский〉 адрес и сообщи, по какому адресу писать тебе. Крепко целую, Вася.

30.

47

[1 августа 1929[110], Покровское-Глебово]

Дорогой батько, я отправил тебе сегодня письмо и сегодня же получил письмо от тебя. Напиши, куда едешь в отпуск. Я рад, что ты мне сообщаешь о своем положении, хотя бы в общих чертах. Дорогой мой, почему бы тебе не согласиться насчет Москвы, ведь это очень неплохо, будем вместе путешествовать в худож〈ественный〉 театр и пр. Ты спрашиваешь о наших доходах: 105 р., увы, но, вероятно, с августа я пойду на денеж〈ную〉 службу. Ну да ладно. Дорогой мой, зачем же ехать в Криницу, если она приелась. Мир велик. Черноморское побережье тоже. Целую крепко, Вася.

Июль – сентябрь 1931

Окончив университет, Гроссман отправляется работать в Донбасс.

В одной из своих автобиографий, написанной в 1952 году, он сообщает: «В 1929 году по окончании университета я поехал в Донбасс и поступил на работу в Макеевский научно-исследовательский институт по безопасности горных работ, заведовал газово-аналитической лабораторией на шахте „Смолянка-11“. В Донбассе я работал, помимо Макеевского института, в Донецком областном институте патологии и гигиены труда – химиком, научным сотрудником, а затем ассистентом кафедры химии в Сталинском медицинском институте (гор. Сталино)»[111].

48

8 июля 1931, [Москва]

Дорогой батько, приехал вчера в Москву. Остановился у Нади. У нее прекрасных три комнаты, в саду, в полутора минутах ходьбы от трамвая[112]. Благодушествую.

Перспектив работы в Москве сколько хочешь. Но сразу же во весь рост встает вопрос – отпустят ли с Донбасса? Москва мне очень нравится – москвичи нет. Смотрю на них суровыми глазами Донбасса. Посижу здесь еще недельку и катану на Киев – Бефдичев [sic! – Ю. В., А. К.], Псыщи.

Как-то ты там, работаешь? Что с окислами азота?

Между прочим, можно мне здесь устроиться ассистентом в Горном институте[113].

Эх!

Все ребята мои здесь, за исключением Лободы – этот сукин сын уехал на 20 месяцев в экспедицию Сахалин – Камчатка – Чукотский полуостров[114].

Между прочим, людей туда прямо рвут. Не катнуть ли нам. А?

Ну ладно, посмотрим.

Настроенье у меня хорошее.

Целую тебя крепко, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Что с выигрышем твоим? Неплохо было б тысяч пять взять[115].

Береги себя, не переутомляйся.

Не откладывай ни в коем случае отпуск.

Взял для тебя ботинки.

8. VII.31

49

[Между 9 и 20 июля 1931, Москва]

Дорогой батько, получил твое письмо. Я очень рад, что наша работа немного пошумела[116]; так и нужно.

О тебе. Батькос, куда же ты едешь отдыхать? Езжай на Кавказ. Оставь свой адрес. Ведь ты вернешься к 20-м сентября, через месяц после меня, а за это время, вероятно, нужно будет не раз с тобой посоветоваться.

Что ж, быковская перспектива[117] мне не кажется скверной. Нужно только оговорить срок