«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

3) Получил твои облигации «3-го решающего года»[150]. Отдам их тебе при встрече либо перешлю ценным пакетом, как хочешь.

4) Адрес Андреева тебе сообщал 3 раза; его в деревне уже нет.

5) Сегодня приехал новый директор нашего И〈нститу〉та Каплан. Мне, очевидно, либо придется сдать работу и уехать, либо зимовать здесь, т. к. новая метла, пораженная убылью кадров, никого не отпустит из И〈нститу〉та.

6) Позавчера проф〈ессор〉 Кудрявцев[151] в припадке белой горячки принял 1,5 гр. морфия, перерезал вены на руках и выбросился из окна… и остался жив, т. е., вернее, пока между жизнью и смертью.

7) Я беру отпуск 5 июля. Пиши мне с таким расчетом, чтобы письмо застало меня еще здесь.

8) Будь здоров. Целую тебя, Вася.

Когда будешь в Москве?

Собрался на Менделеевский съезд, а он отложен на 25.XI[152]; ужасно досадно; я уже и билет себе заказал.

18. VI.32 г.

61

6 июля [1932, Сталино]

Дорогой мой, сегодня (6.VII) вернулся из Москвы, куда ездил в командировку по вопросам издания книги «Шахтные газы» и по вопросу финансирования нашего Института в Наркомтяжпром.

Должен тебе сказать, что договора на издание книги я не заключил; точно такая же книга должна выйти из печати через месяц-два, кто-то нас опередил.

Наркомтяжпром отказал в финансировании нашему Институту. Несмотря на эти две неудачи, я не считаю своей поездки неудачной. Кое-что я успел. Самое главное, что я увидел, что совместная жизнь с Надей и тетей Лизой возможна, что я немного переоценил трудности.

Кое-что прощупывается и относительно работы. Книга моя в июле месяце будет сдана в типографию[153].

Рассказы «Три смерти»[154] через пару дней будут отпечатаны на машинке и начнут путешествовать по редакциям.

Я решил (совместно с Надей), что, для того чтобы сделать литературу своей профессией, нужно иметь еще одну профессию и что, сделай я ее единственным источником своего существования, я безусловно покачусь по линии халтуры, такова логика «социального заказа».

Получив твое письмо, я совсем укрепился в своей мысли, что живу в Сталино последнее лето. Ты себе представить не можешь, как мне радостно от мысли, что возьму через 10 дней отпуск и уже не вернусь в этот «гадкий» Институт. Точка. Рубикон будет перейден 15 июля. Завтра подам рапорт со справкой из диспансера и попрощаюсь со всей компанией вне зависимости от того, как решит наша мудрая дирекция: пущать чи не пущать[155].

Работа моя закончена уже, за ближайшие несколько дней напишу ее.

Пиши мне на московский адрес, т. к., пока обернутся письма, я уже, вероятно, буду в Москве (если не схвачу какой-нибудь хворобы, которых здесь, как полагается, хоть отбавляй).

Думаю, что в Москве в течение ближайших двух-трех недель все мои проблемы выяснятся и будет ясно, останусь ли я там либо поеду в Новосибирск.

Дорогой мой, я много и долго говорил с Ольгой Семеновной, и, по-моему, для нее вопрос решен совершенно определенно – по возвращении из Железноводска она ликвидирует свои дела и едет в Новосибирск. Напрасно ты так беспокоишься.

Я тебе очень сочувствую в твоем одиночестве. Это нелегко и тяжело во всех отношениях.

Кстати. В Москве мне сказали, что Гриша Левин в Новосибирске, с ним несчастье, ему чем-то отрезало ногу. Постарайся разыскать его. Он экономист, так что его следует искать по плановым организациям, кроме того, через партком – он не то член, не то кандидат партии.

У меня от Москвы хорошее впечатление – особенно хороши и ценны для меня отношения с Надей.

Теперь о делах кое-что. P2O5[156] обязательно захвачу. Приехал ли Андреев – сестра Беликова (говорил мне Яша) на днях приехала из деревни и сказала, что он на днях (получив твои письма) выехал в Новосибирск. Типчик! Но работник ценный.

О поглотителях писал тебе. И тут Харьковский не берется их делать. Работы по NO2 и H2S[157] Мордкин заканчивает к 15 августа.

Ну, вот и все дела. Итак, пиши мне на Москву. А я тебе отсюда напишу через несколько дней, как и что.

Да, эти сволочи дали нам (хим〈ической〉 лабор〈атории〉) месячный отпуск, а профгигиене – полтора. Ну-ну. Единственное, что им можно сказать: цыплят по осени считают. На меня, как цыпленка, они могут не рассчитывать. Ах, как я доволен, что уезжаю из этой клоаки. Новый директор (Каплан) такой же остолоп, как и прежние. Но остолоп ученый. Ты знаком с этой категорией?

Ну, буду кончать.

Целую тебя, Вася.

Будешь ли ты, как писал, в Москве?

Получил ли ты мое письмо, где я писал, что проф〈ессор〉 Кудрявцев покончил с собой? Мне его жаль.

Письма 1932–1941 годов

С 1932 года Гроссман переезжает в Москву: сначала работает на Государственной карандашной фабрике им. Сакко и Ванцетти, а спустя полтора года увольняется и полностью сосредотачивается на писательской работе.

62

13 августа 1932, [Москва]

Дорогой мой, я давно не писал тебе, и не писал сознательно. Дело в том, что я решил разойтись с Галей. Я хотел написать тебе тогда, когда все это будет закончено, т. к. знаю твой скептицизм и «правый оппортунизм» – недооценку моих внутренних ресурсов в этом отношении. Но так как дело затягивается, то я пишу тебе сейчас. История, являющаяся поводом моего решенья, тебе известна. Это Алма-Ата, киевский возлюбленный и пр.[158] Решенье мое очень твердо, спокойно и непоколебимо. Затягивается его осуществление вот почему – Галя сейчас находится в Сталино, она меня бомбардирует письмами, полными всего, что хочешь, а самое главное – угроз самоубийства, если я не брошу Москвы и не вернусь обратно. Говорю тебе вполне откровенно – этого я очень боюсь, и, если она это сделает, для меня это будет страшно. Но разойтись с ней я должен, и весь вопрос сводится к тому, в каких наиболее удобных формах провести это. Я ее убедил переехать в Киев, где она, будучи среди родных, подруг и пр., «переживет» это, вероятно, менее остро и более безболезненно, чем в Сталино. Она мне ответила, что согласна переехать в Киев при условии, если я приеду туда для «последнего свидания» и для устройства ее дел – комнаты и пр. Очевидно, она рассчитывает, что, свидевшись со мной, сможет меня удержать, убедить и пр.

Слушай, старик, я вижу твой зелено-голубой глаз[159], полный скепсиса, мудрости, беспокойства и грустного мужского сомнения, – тебе ли не знать силы женщины и слабости мужчины. Так знай – вопрос в существе своем для меня решен. Галя мне не жена. Я ее не люблю, все сгорело, не