«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

пишу о них и о себе, какими они есть сегодня. Было много всяких малых и крупных неприятностей – сняли со снабжения, не хотели дать паспорта, сократили на работе. Но теперь все это в прошлом – восстановили в снабжении, дали паспорт, на работе не только не сократили, но дали повышение (я теперь помощник технорука)[165].

А теперь произошло событие, которое нельзя назвать неприятностью, а просто бедой – арестовали Надю[166]. Что? Почему? За что? Этого никто из нас понять не может, но вот уже скоро 3 недели, как она находится во внутренней тюрьме ОГПУ, мы надеемся, что это какое-то нелепое недоразумение и что оно со дня на день должно разрешиться.

Не пиши об этом маме, она ничего не знает. Больше всего меня беспокоит Надино здоровье – она ведь так слаба, что стоит произойти малейшему волнению либо нарушенью ее обычного жизненного режима, как она получает самые тяжелые сердечные припадки.

Между прочим, производившие обыск заинтересовались почему-то и мной, записали подробно мою родословную и пр. Забрали и кусочек моей повести, не думаю, чтобы они сделали это для того, чтобы ее печатать[167]. Но такое внимание после невнимания редакторов мне очень лестно. (Не помню, писал ли я тебе, что теперь перерабатываю ее по предложению одного издательства.)

Ты совершенно не пишешь ни мне, ни маме. Она в каждом письме спрашивает о тебе. Почему это? Давай будем переписываться регулярней. Пока буду с нетерпением ждать твоего письма. Прежде всего, как здоровье, а потом остальное – работа, настроенье, перспективы. Как Ольга Семеновна? Передай ей мой самый искренний, самый сердечный привет.

Итак, жду. Целую тебя крепко.

Вася.

21. IV.33 г.

67

16 мая 1933, [Москва]

Дорогой мой, получил твое письмо.

Получается довольно смешно. Ты считаешь, что я не писал тебе, но ведь я могу утверждать, что и ты не писал мне. И если ты предполагаешь, что мама не писала тебе в едином фронте со мной (какая дикая мысль), то я могу тебе послать мамины письма, где она каждый раз спрашивает, получил ли я от тебя письмо, что у тебя слышно, почему ты не пишешь и т. д. Короче говоря, ты не писал, и я не писал, и почему я виновен больше тебя?

Ну ладно, давай не будем дискутировать на эту тему, поскольку у нас обоих рыльце одинаково в пушку.

Меня очень огорчило твое письмо – из него я понял, что ничего хорошего в Новосибирске у тебя нет, я уж не говорю о невеселом антураже, это я всегда знал, но я думал, что, по крайней мере, работа тебе приносит удовлетворение. А теперь мне ясно, что и здесь у тебя неблагополучно и дело, вероятно, смахивает на работу в Институте патологии и гигиены труда.

Кстати, почему такая сильная урезка в жалованье?

Ты постоянно ездишь, как там у вас насчет тифа?[168] Старайся избегать этих частых разъездов.

Какая адская досада, что ты не выбрал в прошлом году Тулу, а забрался в эту страшенную даль.

По-моему, не нужно кидаться еще дальше на рудник или на Алтай – это еще хуже. Лучше взять установку твердую – центр и юг, и только в этом направлении и действовать.

У нас тут новостей нет. С Надей все по-прежнему, дело все тянется, но я надеюсь все-таки, что решенье его – это вопрос ближайших 8–10 дней.

Тетя сильно подалась – вся эта история ее точит прямо, как червь.

Катюша живет в Бердичеве – у мамы. Она здорова, весела, шалит, озорничает, болтает и сплетничает.

Недавно, мама писала мне, Катя с ней повздорила и обозвала «чертовой куклой».

Я сильно устал, но отпуск, вероятно, возьму не скоро. Много работаю – днем фабрика, вечером до поздней ночи книга моя многострадальная. В выходные дни делаю вылазки в свет – зоосад и товарищи.

Относительно «На гора»[169] – эту книгу мне показал мой рецензент из Москов〈ского〉 товарищества писателей и сказал: «Вот автор мне прислал. Это величайшая ерунда». Это немного порадовало мое бедное сердце.

Если дотяну темпы, то недели через 3–4 закончу «ее» переработку и тогда снова пущусь в многострадальное плавание. Ох, ох…

На днях была у меня Лёля Клестова. Оне очень интересуются, что ты и как, спрашивала, почему ты им не пишешь. Я мудро ответил: «Не знаю».

Но давай хоть мне пиши. Как здоровье твое, сердце?

Целую тебя, Вася.

Поцелуй «от моего имени» Ольгу Семеновну. Привет Ларисе.

16. V.33 г.

Тетя просит кланяться тебе и Ольге Семеновне.

68

27 июня 1933, [Москва]

Дорогой мой, получил твое письмо. Вернулся из командировки. Сейчас еду снова дней на 5 в Ленинград налаживать производство для п〈ластмассовой〉 фабрики ацетилцеллюлозного этрола. Устал. Возьму отпуск. Планов реальных пока нет. Не то подмосковные, не то сестрорецкие[170], не то, боюсь, просто «московные». Мама едет в начале июля, ждала белую муку, что ты обещал.

Книгу сдал – через пару дней напишу тебе о результатах. Пан или пропал. Почему вдруг Ленинск?[171] Ей-богу, «Штрумск» мне кажется более подходящим[172].

Дорогой мой, мне хочется тебя видеть. Неужели в отпуск не поедете, а будете в городе? Нужно придумать чего-нибудь. Пиши мне чаще. Пишу открытку, т. к. не знаю наверно, где ты сейчас и застанет ли тебя.

Целую тебя и Ольгу Сем〈еновну〉.

Привет Ларе,

Вася.

27. VI.33 г.

69

17 июля 1933, [Москва]

Дорогой мой, беспокоюсь отсутствием писем от тебя. Ты не ответил на 2 моих письма. Вернее, на 1 письмо и 1 открытку. Не случилось ли у вас там чего-нибудь? Я уже дней 6 как вернулся из Ленинграда. Какой исключительно красивый город. Ходил прямо как пьяный. Москва после него кажется толстой, крикливой и неопрятной бабой. С отпуском мои дела затягиваются, да и боюсь, что по материальным причинам отдыхать в этом году не придется, т. е. отпуск-то я возьму, но ехать некуда будет.

Есть у меня возможность поехать под Ленинград – в Тарховку[173], к Розе Менакер[174]. Там хорошо – лес, Финский залив. Возможно, что удастся это осуществить. Пока же сижу в Москве. Пиши мне, пожалуйста, поскорей, подай голос, а то я беспокоюсь.

Через пару дней напишу подробней.

Целую тебя, Вася.

Поцелуй Ольгу Семен〈овну〉.

Привет Ларке.

17. VII.33 г.

Представь себе, кого я встретил в Ленинграде при входе в Эрмитаж – Гомонова! Красоты Эрмитажа поблекли, когда я посмотрел на его симпатичное лицо[175].

70

19 июля 1933, [Москва]

Дорогой батькос, получил вчера твое письмо, а позавчера послал тебе беспокойную цидулку по поводу того, что от