«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

оно принесло только радость, как будто я, а не они пережили «сладость» медового месяца. Почему ты думаешь, что это могло быть для меня неприятно? Я так хорошо понимал глубину ее одиночества и так желал, чтобы она его нарушила. По ее письмам чувствуется, что ей хорошо и «гармонично».

Батько, ты не собираешься в Москву? Я бы очень хотел повидать тебя. Поговорить с тобой, почитать тебе, что пишу, поругаться сварливым еврейским голосом. У тебя нет таких перспектив?

Целую тебя, мой дорогой.

Пиши почаще. Ибо если разобраться по существу,

ты с Ольгой,

мама с Катей,

Надя с т〈етей〉 Лизой и Терентием,

а я один. А в городе с 31/2-миллионным населением одиночество чувствуется сильней, чем в других местах. Не думай только, что я мучусь этим очень сильно. Мучусь, но не сильно.

Привет Ольге Семеновне, Ларе.

79

21 декабря 1933, [Москва]

Дорогой батькос, чего это ты мне не пишешь? Не знаю, как окончательно вырешился вопрос с твоей дальнейшей работой – где ты, в Новосибирске или в Кузбассе? Что выясняется у Ольги Семеновны, едет ли она в «Европу» или остается в Сибири. У вас, наверное, собачьи морозы, т. к. у нас даже очень холодно.

У меня пока все благополучно. Купил себе хорошее зимнее пальто, новый костюм (валенки у меня были), так что я хожу и поплевываю, «невзирая» на градусник.

С литературными делами как будто неплохо. «Перелом»[185]. Возможно, что 6 моих рассказов будут печататься. Этот вопрос вырешится в ближайшие дни. Пять из них пойдут в сборник, а один в «Красную новь»[186]. Первая редакция дала о них очень хороший отзыв. Теперь вопрос за редколлегией.

Книга («Глюкауф») в начале января будет сдана в типографию, и если поможет Бог, то в начале апреля выйдет в свет[187]. Словом, по Чехову: «„Поздравляю вас. Вы начинаете завоевывать известность“, должно быть, какой-нибудь микроскопический газетчик?»[188]

Во всяком случае, эта работа мне дает много. Я в общем доволен своим существованием – не скучаю, не томлюсь полным одиночеством, в котором пребываю, а, наоборот, очень доволен тишиной, окружающей меня.

Сделал перерыв в письме.

Я только что получил твое письмо. Мой дорогой, с паспортом это, конечно, пустяки, образуется. Что касается неладов с работой, то это хуже. Да, спасательная станция, пожалуй, лучше, чем ваш институт. Но должен сказать, что меня больше всего обрадовало, что твое сердце ведет себя хорошо. Не спускайся в шахту! Слышишь?! А то ты нарушишь его равновесие. Напиши непременно и подробно, что с Ольгой Семеновной? Почему она сейчас не у дел? Поцелуй ее от меня и скажи ей, что огорчаться она не должна. Такие люди, как она, люди самого настоящего дела, не могут быть не у дел. Это временное что-нибудь.

Вчера я читал на собрании 10 писателей 3 своих новеллы. Вернее, читал не я, а за меня Катаев[189]. Это мой первый выход в свет[190]. Он был удачен. Вещи произвели большое впечатление. Их ругали за нечеткость идеологии (некоторые) и все хвалили за манеру письма. В общем, дискуссия была длинная. Ну вот. Я доволен в некотором роде.

Мне очень хочется повидаться с тобой, мой дорогой[191]. Я часто вспоминаю нашу алтайскую комнату, разговоры, особенно день, когда ты мне рассказывал о маме и себе. А помнишь, как мы жили в гостинице, в Бийске?

Целую тебя крепко.

Твой Вася.

Поцелуй Ольгу Семеновну.

Между прочим, братья писатели убеждали меня вчера переходить на литературу и бросать химию.

21. XII.33 г.

80

8 января 1934, [Москва][192]

Дорогой батькос, получил твое письмо.

Я просил тебя написать об Ольге Семеновне, и ты ни словом об этом не обмолвился. Что за таинственность. Не понимаю. Что-нибудь в связи с чисткой?[193]

Почему ни слова о своих делах не пишешь? Как работаешь? Наладились ли дела немного? Обязательно напиши об этом подробно в следующем письме. Ты уже обосновался в Новосибирске? Как дела с квартирой в новом доме? Или живете все еще на Мостовой?[194] Если у вас морозы 33–34°, то это немногим холодней, чем у нас, особенно если учесть, что разница 4–5° компенсируется собачьим ветром.

Относительно моего ухода с работы должен сказать, что сие дело не столь просто. Прежде всего, я хочу уйти с карандашной фабрики. Это вовсе не значит, что я хочу уйти с работы вовсе. Но если средства позволяют пару месяцев передохнуть, то почему это не сделать. Особенно если учесть, что передышка эта будет в большой настоящей работе.

Что касается карандашных дел, то уйти мне оттуда прямо-таки необходимо. Если заниматься химией, то почему уж самой мизерной – карандашной, да еще по десять часов в день, да еще в самой неприятной обстановке противных, склочных людей?[195]

Но пока что я с карандашной фабрики еще не ушел. Не пущают, пока не найдется заместитель, а заместитель, как назло, не находится. В остальном без перемен. Вечерами пишу. Хочу серьезно заняться своим образованием – философским, историческим, но время не позволяет этого делать.

Передай привет Кайдалиной. Я помню хорошо ее малыша – очень хороший мальчик.

Написал «мальчик» и вдруг вспомнил, как мы с тобой, в лицах, рассказывали: «Может, тебе мальчука надо?» – «Ой, нэ надо…»

Ну ладно. Дорогой мой, напиши же мне подробно о себе и Ольге Семеновне.

Целую тебя крепко, Вася.

Поцелуй Ольгу Семеновну.

8. I.34 г.

81

24 января 1934, [Москва]

Дорогой батькос, ты так редко мне пишешь, это совсем не хорошо. Ей-богу, мог бы хоть открыточку черкнуть в пару слов.

Напиши мне – ты ведь знаешь, что меня интересует твое здоровье, настроение, работа, перспективы, что и как Ольга Семеновна. Так ведь ты мне толком не написал о ней ничего.

У меня есть маленькие новости – через несколько дней я ухожу с фабрики, эта канитель тянулась очень долго и порядком истрепала мне нервы и здоровье. Никак не могли найти мне заместителя. Отношения у меня там испортились, мы ругались, публика на редкость противная, еще хуже, чем в Институте патологии и гигиены труда в Сталино. Но, в общем, теперь все уладилось, заместитель нашелся, и через 5 дней я буду свободен.

Получил сегодня извещение от редакции журнала, что роман мой начнет печататься со второго номера[196]. Одновременно он передан уже издательством в типографию для набора. Эта комбинация с журналом очень приятна – она даст мне несколько тысяч читателей и позволит материально существовать и помогать маме и Наде в течение нескольких месяцев. Кроме того, возможно, что еще один журнал будет печатать «его», но