«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

может быть положения, при котором мы будем жить, как раньше. Это решенье мне стоило многого – и бессонных ночей, и крови, и нервов, и боюсь, что легких. Верней, не решенье, а переоценка ее, дача ей настоящего имени. Но после этого все стало очень просто и ясно. Я спокоен, доволен и уверен. И я боюсь только одного – ее самоубийства. Вот это-то и осложняет дело – не по существу, а по форме его доведения до конца.

Но так или иначе до конца я его доведу.

Надя мне читала кое-какие выдержки из твоих писем. Я бы хотел, чтобы ты мне написал подробно и правдиво то, что знаешь о Гале, ее поведении, твоем мнении о ней. Мне это нужно для последних решительных боев.

Настроение у меня хорошее – я работаю над киносценарием[160], правлю вместе с очаровательным двадцатичетырехлетним редактором-женщиной свою книгу «Глюкауф», пишу рассказики, заручился работой на «безвредной» фабрике карандашей[161], веду мне чрезвычайно приятные, дружеские беседы с Надей, занявшей большое место в моей жизни, встречаюсь с интересными людьми – Надиными друзьями, вижусь часто с Лёлей – Доминикиной дочкой и не соглашаюсь с твоим мнением, что она подурнела, беседую с Катюшкой – о козлах, котах, скверных мальчиках и примерных девочках и, в общем, удивляюсь тому, что участь холостого отца не только не тяжела, но, наоборот, приятна.

Конечно, история эта то и дело выводит меня из равновесия, но я отдаю себе прекрасно отчет в том, что все это будет доведено до благополучного конца и что выиграет тот, у кого самые крепкие нервы. А я неожиданно обнаружил, что они у меня очень крепки.

Пиши мне о чудесах Алтая[162], своей жизни, пановских переживаниях, лесных и горных девушках, за которыми ты гоняешься, как леший, о здоровье своем, перспективах земного свойства, возможности приехать в Москву и опять о здоровье.

Целую тебя, Вася.

13. VIII.32 г.

63

23 августа 1932, [Москва]

Не отправил тебе письма, т. к. на Алтай оно не дойдет, а в Новосибирск придет раньше, чем ты. За эти дни были тут всякие события – приехала Галя из Сталина, я ей написал туда, что расхожусь с ней. Я провел весьма тяжелые сутки – она меня «убедила», что все, что про нее рассказывают, – наглая ложь, но тем не менее я настоял на своем и препроводил ее в Киев. Вопрос закончен. Должен тебе сознаться, что эта передряга мне стоила большого напряжения и что я едва жив сейчас, но выдержал все до конца. Она хочет забрать Катю, как только устроится в Киеве. Что ж, пускай. Если я узнаю, что Кате будет в Киеве плохо, то я приложу все силы и средства, чтобы забрать ее. Жду твоего подробного письма.

Целую, Вася.

23. VIII.32 г.

64

26 августа 1932, [Москва]

Дорогой мой, делаю третью приписку к своему письму. Передо мной стал сейчас во всем объеме вопрос о моих дальнейших делах. Я думаю вот о чем. Мне после всех передряг сейчас не хочется сразу поступать на работу в Москве. Я бы хотел месяца на 3 поехать к тебе. Но так как материальные дела мои очень плохи, то я могу это сделать только при условии, если на эти 3 месяца возьму у вас в И〈нститу〉те работу. Не думаю, чтобы я не оправдал своей зарплаты. Речь может идти, конечно, главным образом об организационной работе. Поговори с директором. Если такая возможность есть – напиши мне спешно. И более чем вероятно, что я ее осуществлю. Ну, буду ждать.

Целую, Вася.

26. VIII.32 г.

65

9 февраля 1933, [Москва]

Дорогой мой, давно собираюсь писать тебе и никак не соберусь. Беспокоит меня мысль о том, как ты переносишь сибирские морозы. Недавно приезжал человек из ваших краев и говорил, что холода жуткие – птицы на лету замерзают и падают на землю. Не знаю, может быть, он и преувеличивает, но если у нас мороз был выше 30° градусов, то почему бы ему не быть в Сибири выше 50°? Напиши мне об этом – не отморозил ли ты чего, как твое сердце переносит этот климат, как Ольга Семеновна, Лариса?

Да, и тебе еще приходится ездить по рудникам.

У меня тут все по-прежнему. Работаю на карандашной ф〈абри〉ке, работа отнимает почти все время и почти всю энергию, так что для занятий своих – чтения, писания – почти ничего не остается. Я все-таки читаю немного из интересующих меня областей, и это приносит некоторое удовлетворение. Писать не могу – это требует внутренней собранности, тишины, сосредоточия, а я до 7 ч. вечера себя теряю окончательно. Настроение у меня ровное – думаю, что удастся изменить это в лучшую сторону, а не удастся, то тоже не беда – проживем.

Тут проходит паспортизация, и у меня есть шансы не получить паспорта, т. к. я недавно (5 месяцев), как живу в Москве. Это будет неприятно, но тоже не так уж страшно. Катну куда-нибудь к черту в зубы – посмотрю много всякой всячины. Между прочим, мне предложили поехать на 4 месяца в экспедицию, на Игарку, за полярный круг – не знаю почему, но я отказался. Хотя видит Бог, что лекарством от карандашных будней должна служить именно такая не совсем разумная поездка.

В общем, живу. Думаю, что живу лучше, чем жил на Донбассе, более серьезно, более крепко, более чисто. Но, конечно, и эта жизнь совсем не то, о чем думалось, да и сейчас подчас думается.

Из знакомых у нас абсолютно никто не бывает[163]. Только когда приезжает Виктор из Ленинграда[164] – он посещает нас усердно.

Я со своими товарищами встречаюсь изредка, но уже на иной основе – не дружбы, как раньше, а добрыми знакомыми.

И, несмотря на монашество, я вижу здесь людей больше, чем видел их в Донбассе, нет ощущения необитаемого острова. Трамвай, телефонная трубка дают возможность в течение 30 мин. «наладить связь» с себе подобными – услышать звук человеческой речи и самому быть услышанным человеком. А там брр – Вишневецкий, Батшева, Литвак, Мордкин, Шлиомович – ведь это звери из зоопарка. Ну, да храни их Господь.

Жду твоего письма. Напиши мне тоже по существу своей жизни и работы.

Целую тебя, Вася.

Мой самый сердечный привет Ольге Семеновне.

9. II.33 г.

Привет Ларисе и Андрееву.

66

21 апреля 1933, [Москва]

Дорогой мой, не писал тебе целый век, да и ты мне не писал столько же. Каждый день собирался и каждый день ждал – вот урегулируются дела, тогда напишу. Но дела безнадежно отказываются приходить в порядок, и я