Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

понадобиться для рассказа о Московии XVII века. Коллеги, однако, обратили мое внимание на то, что претендует эта книга не только, как сказано на обложке, стать «первым в мировой историографии исследованием социальной истории России», но и на фундаментальную ревизию практически всего, что известно нам о ее государственности. В том числе, между прочим, и государственности московитской. Поскольку аргументы Миронова практически перечеркивают все, что здесь о ней написано, могу ли я оставить их без ответа?

Коротко говоря, сводятся они к тому, что, по мнению Миронова, Московия была «народной монархией»? что «народное одобрение являлось [в ней] обязательным условием легитимности важнейших государственных событий». По каковой причине «народ считался субъектом государственного управления». И вообще «московский режим был народным и легитимным... Закономерно, что Иван Грозный вошел в народную память как народный царь».

О том, что Иван Грозный остался в писаниях современников и потомков как «царь-мучитель», Миронов, по-видимому, не подозревает, Крижанича, судя по списку использованной литературы, не читал и о внешней политике Московии даже не упомянул. По всем этим причинам время разобраться в его аргументах, я думаю, именно сейчас — прежде, чем приступим мы к заключительным сюжетам этой главы.

Спору нет, после тотального террора опричнины и потрясшей страну Смуты власть в Московии не сразу стала неограниченной. Так же как не тотчас было в ней окончательно закрепощено крестьянство. «Старина», традиция Ивана III и «времен молодости Грозного»,т. е. эпохи свободного крестьянства, экономического подъёма и Великой реформы, умирала в Москве медленно, тяжело. Все мятежи «бунташного» XVII века тому свидетельство.

Добавим к этому, что первый царь новой династии, Михаил Федорович Романов, чувствовал себя на троне крайне неуверенно (трагический конец Годунова, Шуйского и Лжедмитрия еще не остыл в народной памяти), и потому поддержка бояр, церкви и населения была для него важна первостепенно. В этих условиях «смутная мысль о необходимости сделать Земский собор руководителем в деле исправления приказной администрации», которая, по словам Ключевского, «бродила в обществе времен Грозного», естественно, должна была развиться в первые годы после Смуты в твердое — и массовое — убеждение: «Слова, малознакомые прежде, — совет всей земли, общий земский совет, всенародное собрание, крепкая дума миром, — стали ходячим выражением новых понятий, овладевших умами».

Тем более что в момент становления новой династии никто не хотел возврата к прежнему произволу, утвердившемуся в стране во времена «зачинщика тирании». Даже митрополит Филарет, отец Михаила Федоровича, находившийся тогда в польском плену, писал, что восстановить власть прежних государей — значит подвергнуть отечество опасности окончательной гибели, и он скорее готов умереть в плену, чем на свободе быть свидетелем такого несчастья. В этом смысле Миронов прав, царь Михаил был «внешне ограничен аристократией, представительным учреждением [Земским собором] и церковью как институтом, а внутренне — обычаем, традицией, законом, православной догматикой». Прав, ибо в самом деле «из бурь Смутного времени народ вышел... уже далеко не прежним безропотным и послушным орудием в руках правительства».

Вопрос-то, однако, в другом. В том, помогала ли политика «отрезавшегося от Европы» московитского режима этому порыву народа стать «субъектом государственного управления» или, напротив, насильственно его гасила? До такой степени гасила, что уже при втором царе новой династии Алексее Михайловиче вся эта «народная монархия» первых лет после Смуты оказалась откровенной фикцией (точно такой же, заметим в скобках, в какую превратила послереволюционное возбуждение народа сталинская конституция 1936 г.). Вот на этот фундаментальный вопрос аргументы Миронова не дают нам никакого ответа. А он между тем решающий. Не ответив на него, мы рискуем фальсифицировать всю историю Московии.

Ну, начнем с того, что в результате «экономической реставрации», о которой слышали мы от М. Н. Покровского, уже десятилетие спустя после Смуты почти все сельское население Московии (85%, а с дворцовыми крестьянами 95%) было выведено из состава свободного общества и тем самым из числа «субъектов государственного управления». В том смысле, что его выборные больше не появлялись на Земских соборах, «которые через это потеряли всякое подобие земского представительства».

Но, может быть, имеет Миронов в виду под «народным одобрением», ставшим в Московии «обязательным условием легитимности важнейших государственных событий», участие в соборах по крайней мере 5% населения? Так и это ведь очень скоро оказалось фикцией. Ибо на самом деле «достаточно было какой-либо случайно составившейся группе обратиться с ходатайством на государево имя, чтобы вызвать указ „по челобитью всех чинов людей". Приказная подделка под народную волю стала своего рода политической фикцией». Возможно, Миронов забыл, как это делалось «по требованиям трудящихся» в советской «Московии», но ведь живы еще люди, которые помнят.

Так что же в таком случае остается от его утверждения относительно петиций на государево имя, имевших якобы «для государя значение непререкаемого голоса народа»? И что остается от «народа как субъекта государственного управления»? Остается «приказная подделка под волю народа», легальная фикция, которую, собственно, и именует Миронов «народной монархией».

Той самой, между прочим, монархией, «конспирировавшей», как мы помним, при посредстве Приказа тайных дел даже против собственного правительства, не говоря уже о народе. А что до закона, который, по мнению Миронова, тоже ограничивал московитское Государство Власти, то и он ведь, как мы знаем, «оберегал только интересы казны». Во всяком случае, личность крестьянина (не забудем, что речь о 95% населения) в расчет этим законом не принималась напрочь. Или, как говорит Ключевский, «его личность исчезала в казуистике господских отношений». Вот вам и «народный режим».

Конечно, привычка говорить от имени «всей земли» оставалась. Но, как и три столетия спустя в советской «Московии», оставалась она лишь в качестве дани, которую официальная риторика режима платила первоначальному массовому энтузиазму первых лет после Смуты. На самом деле в Московии случилось именно то, чего так отчаянно страшился в польском плену митрополит Филарет и что очень точно охарактеризовал М. Н. Покровский как «политическую реставрацию».

Возникает, конечно, интересный вопрос, как получилось, что прагматик и позитивист Миронов оказался в плену официальной риторики московитского режима ничуть не меньше экзальтированного фундаменталиста М. В. Назарова? И почему он, точно так же, как Назаров, ничего не сообщил читателю о московитской реальности? Но об этом у нас еще будет случай поговорить подробно. А сейчас вернемся к этой самой реальности.

Московия и Польша

У нас нет здесь возможности подробно описывать иностранную политику Государства Власти. Остановлюсь поэтому лишь на двух сюжетах: на отношении его к Польше и татарскому Крыму. Даже этих примеров более чем достаточно, чтобы убедиться, что стратегические цели, которые преследовала реформирующаяся Россия в свое Европейское столетие, в