Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

...В 1648 году Польша обрела в Украине свой Алжир. Собственного де Голля, однако, у нее не оказалось. Свершилось, наконец, то, чего полтора столетия назад так отчаянно ждал и на чем построил всю свою стратегию Иван III: православный фундамент вздымал на дыбы католическую метрополию. Решающий момент наступил. Действовать следовало немедленно. И что же? Если бы нам нужно было дополнительное доказательство, что Московия царя Алексея была совсем не той страной, что Россия Ивана III, то вот оно перед нами. Несмотря на всю свою православную риторику, Государство Власти не только не торопилось на помощь православным повстанцам, оно, казалось, даже не понимало, зачем это нужно.

Шесть лет метался, напрасно умоляя о помощи, Богдан Хмельницкий между московитским царем, турецким султаном и шведским королем. В отчаянии он то угрожал Польше («Переверну я вас, ляхов, вверх ногами, а потом отдам в неволю турецкому царю»), то Московии: «Вот я пойду, изломаю Москву и все московское государство, да и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится». А то и еще пуще: «Мы пойдем на вас с крымцами. Будет у нас с вами, москали, большая война за то, что нам от вас на поляков помощи не было».

А в Москве все «медлили, — говорит Ключевский, — выжидали, как люди, не имеющие своего плана, а чающие его отхода событий... из Украйны просили Москву помочь, чтоб обойтись без предательских татар... Москва не трогалась... и шесть лет с равнодушным любопытством наблюдала, как дело Хмельницкого, испорченное татарами под Зборовом и Берестечком, клонилось к упадку, как Малороссия опустошалась союзниками-татарами и зверски свирепою усобицей, и, наконец, когда страна никуда уже не годилась, ее приняли под свою высокую руку, чтобы превратить правящие украинские классы из польских бунтарей в озлобленных московских подданных».

Но самые головокружительные повороты ожидали московитскую политику уже после Переяславской рады 1654 года, когда в Москве вошли во вкус имперской экспансии. Тем более была эта экспансия соблазнительна, что Польша, смертельно ослабленная Хмельницким и татарами и атакованная вдобавок с севера шведами, была попросту неспособна к еще одной войне на востоке. В результате, практически не встречая сопротивления, московитские армии захватили всю Белоруссию и Литву. В 1656 году Алексей Михайлович въехал на белом коне в древнюю столицу Гедимина и первым делом повелел именовать себя «великим князем Литовским». Атем временем шведский король Карл X занял обе польские столицы — Варшаву и Краков. Таким образом в середине XVII века некогда могущественная и раскинувшаяся «от можа до можа» Речь Посполитая как-то внезапно перестала существовать.

Московия ахнула. Такого результата никто в ней не предвидел и, самое главное, не желал. Получить на западной границе вместо слабой Польши мощную Швецию было худшим из всех возможных вариантов. И в том же 1656 году Москва приняла решение парадоксальное. В обмен на фантастическое обещание императорского посла Алегретти избрать на польский престол — после смерти короля Яна-Казимира — царя Алексея, Московия неожиданно отказалась от всех своих приобретений в западной Руси.

Понятно, никаких гарантий, что польский король отойдет в лучший мир раньше Алексея Михайловича, Алегретти дать Москве не мог. Да и вообще это был стандартный прием западных дипломатов. Они, как пишет М. Н. Покровский, «систематически манили царя Алексея престолом Речи Посполитой и очень удачно обменивали на эти туманные надежды вполне реальные куски занятой московскими войсками территории».

Едва ли знает история что-нибудь подобное такому инфантильному легковерию. Мало того что Московия возвращала полякам мечту Ивана III, западную Русь, она обязалась теперь защищать их от шведов. А это, естественно, означало еще одну и на этот раз заведомо безнадежную войну. И все ради личных обещаний царю. Нужны ли еще доказательства, что интересы Государства Власти никакого отношения не имели к интересам страны?

Каки следовало ожидать, этот новый союз с поляками до крайности испортил отношения с Украиной. Особенно после того как посланцы Хмельницкого, вернувшись из Вильно, рассказали в присутствии всей казацкой старшины, что «царские послы нас в посольский шатер не пустили... словно псов в церковь Божию. А ляхи нам по совести сказывали, что у них учинен мир на том, чтобы всей Украйне быть по-прежнему во власти у ляхов». Мудрено ли, что, услышав такое — после Переяславской рады, — Хмельницкий, по словам Костомарова, «пришел в умоисступление»? «Дитки — воскликнул он. — Треба отступит от царя, пойдем туда, куда велит Вышний Владыка. Будем под бусурманским государем, не то что под христианским».

И дорого еще придется заплатить Московии за это бессмысленное предательство и предпочтение своего Государства Власти интересам страны, когда преемник Хмельницкого гетман Иван Выговский с татарами уничтожит весною 1659 года под Конотопом лучшую мосновитскую армию Шереметева.

Так или иначе, Московия удовлетворилась в итоге включением в царский титул «всея Великия и Малыя и Белыя Руси самодержца Литовского, Волынского и Подольского». Даром что на самом деле и «Малыя» и «Белыя», и Литву, и Подолию, и Волынь отдала она частью туркам, частью полякам. Не говоря уже о том, что по Кардисскому миру шведам достались все её завоевания в Ливонии, а по Андрусовскому с поляками еле-еле удержала Московия лишь Смоленск да левобережье Украины.

Печальный итог всему этому подвел тот же Юрий Крижанич: «Поистине достойна сожаления наша злосчастная политика, мы стремимся воевать там, где мы должны были бы содержать постоянный мир, а вместо того пробуждаем спящих псов; где же следовало бы дать отпор дерзкому врагу, там мы откупаемся дарами и все-таки терпим беспрестанные разбои и опустошения, отдаем безбожному врагу чуть не все добро земли своей, а собственный народ доводим до голода, до отчаяния».

Это горестное наблюдение Крижанича и подводит нас к следующему сюжету.

Крымская эпопея

Я останавливаюсь здесь на этой заключительной неудаче московитской истории лишь потому, что служит она превосходной иллюстрацией ко всему, о чем мы так подробно говорили в первой книге трилогии. Я имею в виду отказ Грозного царя от антитатарской стратегии. Почти за полтора столетия до Крымского похода Василия Голицына в 1686 году вопрос этот расколол российскую политическую элиту, привел к гибели реформистского правительства Адашева, к самодержавной революции и в конечном счете к той самой Московии, политику которой мы теперь обсуждаем. Тогда, на исходе 1550-х, «время было над бусурманы христианским царем мститися, — писал князь Андрей Курбский, словно предвещая горестные заметы Крижанича,