Жена офицера. Цена его чести - Чарли Ви

Полгода назад. Я мечтала об этом. Сидя на кухне в нашем доме, глядя, как Архип возится со Стёпой, я думала: «Вот бы девочку. Помощницу. Модницу. Чтобы бантики вплетать, платьица покупать. Чтобы Стёпа был старшим братом, чтобы Архип… чтобы он гордился нами». Это была светлая, тёплая мечта. А теперь она превратилась в кошмар, в оружие против меня же самой.

Господи, какой жестокой и циничной бывает жизнь.

И эта новая жизнь зародилась не от любви, не от нежности, а от… чего? От нашей последней близости.

Получается, этот ребёнок был зачат в агонии умирающего брака. Не в любви. В боли.

Но мысль «убрать» маленькую жизнь вдруг показалась чудовищной. Холодный пот выступил на спине.

Чем я буду лучше тех, кто с автоматами убивает? – пронеслось в голове.

Только женщине дано понять, что такое выносить жизнь. Чувствовать, как внутри растёт, бьётся сердце, как формируются пальчики… И я сейчас обдумываю, как это прервать. Ради чего? Ради удобства? Ради того, чтобы не связывать себя с Архипом навсегда? Ради страха не потянуть?

Слёзы хлынули сами, тихие, горькие, безудержные. Я просто стояла, опершись о раковину, и плакала от бессилия и несправедливости. От обиды на весь мир, на судьбу, на этого ещё не рождённого малыша, который выбрал самое неподходящее время. От ужаса перед будущим. Я чувствовала себя щепкой, которую только выбросило на тихую заводь, как новый вал накрыл с головой и понёс обратно в водоворот.

В этот момент маленькие ладошки забарабанили по дереву. – Мама! – позвал Стёпа сонным голосом. – Мама, отклой! Я поспешно схватила тесты и сунула их в карман халата. Потом набрала в ладони ледяной воды, умылась, вытерла лицо досуха. Отражение в зеркале было жалким: красные, опухшие глаза, дрожащие губы. Я глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

Открыла дверь. Передо мной стоял Стёпа, в своей пижамке с мишками, потирая кулачком глаз. Увидев моё лицо, он нахмурился. – Мама, ты пачешь? – спросил он, в его голосе была тревога. Я опустилась перед ним на колени и покачала головой, заставляя себя улыбнуться. – Нет, сыночек, не плачу. Всё хорошо. Мама просто… устала. Он не поверил. Дети чувствуют ложь. Он приложил свои маленькие, тёплые ладошки к моим щекам и старательно вытер пальчиком новую слезу. – Мамаська не пачь, – сказал он твёрдо, глядя мне прямо в глаза своим ясным, доверчивым взглядом. – Всё буф фофо.

Я прижала его к себе, уткнулась лицом в его мягкие, детские кудряшки, и разревелась по-настоящему. Тихо, беззвучно. Стёпа обнимал меня за шею и гладил по щеке, будто он был взрослым, а я – ребёнком.

– Спасибо, солнышко, – прошептала я хрипло. – Мама больше не будет.

Я поднялась, взяла его на руки и понесла на кухню завтракать, поцеловала в лоб. Посадила в стульчик. Поставила перед ним тарелочку с пюре. – Всё будет хорошо, малыш. Ты же со мной, поэтому я не боюсь.

Сама села рядом на край стула, положила руку на живот. Страх никуда не делся. Паника клокотала внутри. Но поверх неё, слабым ростком, пробивалось другое чувство. Та самая материнская ярость, которая разжигается не тогда, когда всё хорошо, а когда твоему ребёнку – любому, рождённому или нет – грозит опасность. Даже если этой опасностью пока была я сама со своими мыслями о «разумном выходе».

«Нет, – мысленно прошептала я. – Я не уберу тебя. Это он от нас ушёл. Это он предал. Но ты… ты ни в чём не виноват».

Это была выстраданная клятва, данная под аккомпанемент гудящих в ушах страхов. Я о таком не мечтала и не знала, как буду справляться. Не знала, что скажу всем. Не знала, как это пережить. Но одно я знала точно: я не сдамся.

Если судьба решила проверить меня на прочность – я выстою. Потому что я не щепка. И в своей жизни я буду сама принимать решения.

Первым решением стало оставить малыша. Вторым – Архип ничего не должен о нём знать.

Никто не должен знать. А для этого мы должны переехать.

Глава 28

На следующее утро я действовала на автомате. Умыла Стёпу, накормила, собрала. Собираясь сама, я выбрала самую свободную, бесформенную кофту – будто уже пыталась спрятать то, чего ещё и в помине не было. Пальцы плохо слушались, застёгивая пуговицы.

Стёпу я отвезла в сад. Поцеловала его особенно крепко, впитывая его тёплый, детский запах как противоядие от нарастающей паники.

– Мама скоро вернётся, мой хороший, – сказала ему на прощание.

Садик Стёпа не любил, но мужественно сжал кулачки, развернулся и пошёл в группу, будто понимал или чувствовал, что сегодня мне нужна его поддержка.

Дорога до женской консультации в городской больнице казалась бесконечной. Я смотрела в окно маршрутки, но не видела улиц. Перед глазами стояли две роковые полоски. И его лицо. То смеющееся – из прошлого. То замкнутое, как в последний день перед его отъездом. То, бледное, под кислородной маской – из больничного палаты. Теперь между нами навсегда будет эта новая, незримая нить. И он не должен был о ней узнать. Никогда. Это было моё твёрдое, выстраданное за бессонную ночь решение. Этот ребёнок – только мой. Мой крест, моя радость и моя тайна.

После того, как он связался с Мариной, я вообще не хотела, чтобы Архип касался хоть каким-то боком нас. И если сейчас я ещё пользовалась его деньгами и картой, которую он оставил мне, то в будущем я хотела все деньги кидать на вклад для Стёпы. Чтобы копилось ему на учёбу. Брать на себя деньги Архипа я не хотела. Мы с малышом проживём и без этого. Кто знает, на сколько ещё хватит доброты Архипа. Если Марина ему напоёт в уши, что эти деньги должны идти в семью, то наше финансирование могло закончиться в любой момент.

Я прекрасно знала реальность. Историй про то, как отец скрывается от алиментов, хватало. Каждая вторая разведённая моя знакомая жаловалась на копейки, которые поступали в качестве алиментов. А уж как умели доблестные отцы ловко уходить от них, можно было бы слагать легенды. Специально работали неофициально. Или вообще не работали. Да прежний Архип, которого я знала, был не такой. Но он раньше и не изменял. И как показала жизнь