Свой остров - Ааду Хинт

— Поговорить бы надо, — сказал урядник.

— С глазу на глаз, что ли? — спросил отец.

Урядник пожал плечами.

Отец указал на заднюю комнату. Дверь вела туда через нашу комнату — мою и Яагупа. Отец прикрыл дверь, но урядник распахнул ее, чтобы и кордонщикам все было видно и слышно.

— Из-за Высоцкого? — спросил отец.

— Почему из-за него? Поди спасли. Должен быть вам даже благодарным. Да и жену еще твою прельстил...

— Это и есть его благодарность... Не простит он нам того, что спасли его. Надо быть человеком, чтобы за добро злом не платить.

— Сын-то твой, поди, не за добро Высоцкого спасал. Таков здешний обычай, да и...

— Зачем привел с собой этих двух?

— Велено было. Думают, что я тут слишком свой человек. Язык один, разве не могут и думки одни быть.

— Барон послал?

— Господин пастор или оба с бароном. Может, какая политическая книга у тебя плохо лежит?

— Почему плохо! Все здесь на полке. Чего их прятать! Поди, людям в поучение и народу на пользу напечатаны. То, что пишется, все цензурой просмотрено.

— А какая-нибудь чужестранная книга у тебя имеется?

— Немного с Яагупом лопочем на русском и немецком, по-латышски слово-другое, чтобы на продаже камней в Либаве не дать себя провести. Но чтоб на чужих языках книгу читать, с этим никому из нас двоих не справиться. Времени нет, чтобы со словарем разбираться.

— А Библия есть?

— В каждой семье имеется. И у тебя дома тоже.

Когда приходила беда, отец становился разговорчивее.

Он вынул из комода возле полки Библию в толстом кожаном окладе и с застежками.

— Почему это некоторые псалмы у тебя в Священном писании жирным карандашом подчеркнуты? — спросил урядник.

— Чтобы лучше в памяти держались.

— А другие что, не должны держаться в памяти?

— Должны. Но все не запомнишь.

— Сам подчеркивал псалмы?

Отец хотел было спросить напрямик, в чем дело, к чему этот допрос, но так как урядник распахнул дверь в заднюю комнату (а один из кордонщиков немного понимал по-эстонски), то пришлось быть осторожным. И все же отец не верил, что урядник желает ему зла. И его умасливали, привозили кое-что из Риги, иногда из Швеции, такое, что впрямую не было контрабандой, но что здесь, в России, трудно было достать. До сих пор панкраннаский урядник вел дела так, что и волки были сыты и овцы целы. Не всегда ему это удавалось, но думалось, что в глубине души он все же держится овец. Вот почему вместо ответа отец уставился на урядника.

— Значит, нельзя псалмы подчеркивать? Если, скажем, пастор в церкви этот псалом растолковал, а я, чтобы он дольше в памяти держался, его подчеркнул?

— Тогда так и говори. Слышали? — заговорил он по-русски и повернулся к кордонщикам. — Он был в церкви, слушал проповедь пастора, а потом дома подчеркнул псалом.

— Так точно, ваше... отец хотел было добавить «высокородие», но кордонщики были рядовыми, и потому он буркнул окончание слова себе под нос.

Урядник занес отцово объяснение о подчеркивании библейских псалмов в протокол, дал отцу расписаться, а также обоим кордонщикам, что они присутствовали при допросе. Библию урядник оставил себе.

— У тебя же своя Библия дома! Что ты будешь тащить ее отсюда, с Пааделайда! — сказал Яагуп.

Урядник посмотрел на него исподлобья:

— Конечно, есть, только не исполосована. Я свою веру и Библию в чистоте держу.

— Из-за нескольких карандашных линий и наша не загрязнилась. Аарон, принеси резинку, ототрем Библию.

Мне все это показалось странным. Учитель не позволял подчеркивать что-либо в хрестоматии и арифметике, но ведь отец и не был школьником.

Сковорода перестала шипеть. Лена накрыла в задней комнате на пятерых стол, кроме урядника и двух кордонщиков тарелки были поставлены и отцу с Яагупом.

— Старого Элиаса, портного, сегодня утром взяли под стражу, — сказал урядник.

Лена колола сахарную головку. Сахарница, которую она держала в левой руке, грохнулась на пол и разлетелась на осколки.

Яагуп не буркнул, что разбилось на счастье. То, что сказал урядник, заставило и его задуматься.

— За что? — спросил Яагуп.

— Изменял Священное писание!

— Как же его можно изменить! Поди, Священное писание лежит в окладе!

— Не моя забота осуждать или оправдывать портного, это дело других. Мне было приказано арестовать его.

Лену это известие так потрясло, что осколки стекла и сахар все еще оставались вперемешку на полу. Наама принесла метлу и смела в кучу осколки. Лена вытащила из-под фартука носовой платок.

— Работа Высоцкого. Не терпел он Элиаса. А он и мухи не обидел.

— Чего там приплетать сюда муху! Все мы ей зло делали, иначе бы свет заполнился мухами, ни человеку, ни скоту не продохнуть, — сказал урядник. — Не тащи муху в Священное писание! Библия едина для всех, но из-за ее толкования велись войны, такие, что только держись!

— Какой там Элиас воин, с его иголкой и ниткой, — сказал Яагуп.

— А может, ты воин?

— Я в эти божьи дела не лезу, у меня своих забот по горло: с тюленями на льду, с его высокородием в полынье и с камнями в море...

— Нет, Яагуп духовными делами не занимается, не до этого, — испугался за него отец. — Будьте добры, отведайте того, что... — позвал он к столу. Отец прикусил язык, хотел было сказать: «отведайте того, что бог послал», но все было так странно, поди знай, можно ли сейчас упоминать имя божье. Правда, новый пастор Халлер выступает с кафедры, и каждое второе слово у него Иегова, бывает, и дьявола вспомнит, а вот Элиас крепко держался другого наказа, не позволял без надобы божье имя трепать...

...Элиас взят под стражу за веру свою — или, может, неверие? Он нигде не говорил о Вейтлинге и его «Евангелии бедного грешника», только здесь, на Пааделайде... Элиас не тот пророк, который хочет обратить все народы в своих последователей... Он и на пааделайдцев махнул рукой, после того как отсюда