Свой остров - Ааду Хинт

Вместе с тем в моем сознании засело имя Вейтлинга. Почитать бы его книгу. Но где достать? Она же на немецком. Элиас, правда, перевел оттуда некоторые места и от руки, под копирку, несколько страниц переписал, только где их теперь найдешь. Когда Элиаса высылали, то все, что с ним хоть как-то было связано, в каждой семье сжигали или прятали так, что об этом знал лишь сам прятавший. У отца спрашивать не стоило, отец всего боялся. Не боялся Яагуп, но он и не знал, да и вряд ли помнил даже имя Вейтлинга, хотя Элиас о нем говорил много. Яагуп запомнил только то, что́ Элиас поведал о далеких землях, о больших пароходах, на которых он плыл через океан, о Нью-Йорке, где, по его словам, он прожил несколько месяцев, об индейцах и золотоискателях. Когда кто-нибудь начинал говорить Яагупу о вере, он отвечал, что любая вера, будь она духовная или мирская, — не что иное, как скользкая чушь для приманки дураков, чтобы легче с них было шкуру драть. Не верил он ни в царство небесное, ни в царство российское, ни в отечество, ни в родной, материнский[28] язык. Отечества и в помине не было, вместо него этот недавно поднявшийся из моря, в большущих камнях галечный насос, где между гнездами чаек поставили свои хибарки-гнезда несколько десятков людей, да и за это с каждым годом приходилось выплачивать мызе все большую ренту. Когда заходила речь о родном — материнском языке, то Яагуп усмехался, почесывал затылок и поглядывал на меня и Нааму. Рассказы о Вейтлинге он забыл и самого Элиаса вспоминал все реже. Когда другие напоминали о нем (старый Элиас всем нам одинаково приходился родственником, и мне, и Нааме, и Яагупу), то Яагуп говорил:

— Старый, повидавший свет человек, а разум младенца! Доллары в иностранном банке, и дозволил выслать себя в Россию! Или не знал, в каком государстве живет, что здесь можно, а чего нельзя говорить.

— Будешь такое плести, сам скоро заработаешь дорогу еще более дальнюю, чем Элиас, — предостерегал отец.

— Разве я свои мысли всему народу в Панкранна объявляю! У себя дома говорю, в четырех стенах, но и тут не кричу, что отыщите в книге господней и прочитаете!

— По-твоему, вера и Библия — сплошь сущий вздор, как ты говоришь?

— Не стану я ни читать, ни судить того вздора, которым пастор одних дураков с кафедры пугает, других — раем прельщает. Говорят, что скорее верблюд через игольное ушко пролезет, чем богатый в рай попадет! Пастор владеет такой же большой мызой, что и Маак, да еще жирный кус жалованья в придачу. Пускай бы раздарил бедным, если в царство небесное попасть желает! Там ждут бедные, все бедняки деревни Лахтевахе собрались, а господина Халлера нет, господин пастор, видите ли, в аду пребывает, среди богатых. У меня ни к одному из этих пристанищ — ни при жизни, ни после смерти — интереса нет. Лучше уж я в Риге в трактир закачусь. Как пел один кихнусец, который за два дня спустил в Риге все деньги, что летом заработал на камнях:

Сижу на дивном кресле я —

и на коленях барышня!

— Тогда бы уж пел, что барышня сидела на кошельке, — сказал отец.

— В одну песню все не уместится. Один раз — на коленях, другой — на кошельке. Все попеременно. В трактир без денег не сунешься. Без них разве только кордонщик какой обойдется.

Причинял боль отцу и мне с Наамой. Колол в разговоре словами так, между прочим. Отец поднялся, взял с вешалки шапку и сюртук и вышел из дома, я пошел в свою каморку. Наама — в свою. А Лена взялась у плиты всхлипывать.

— Твои слова, будто камни, во рту грохочут, неужто проглотить не можешь! — говорила она, удерживая всхлипы.

— Как же я камни проглочу! Нет, их нельзя себе оставлять, камни как раз надо из себя выплевывать.

— Ты думаешь, что этим облегчишь здесь мою жизнь! — продолжала всхлипывать Лена.

— Почему же тогда старый не разведется с той, с которой они уже несколько лет вместе не живут, — сказал Яагуп.

— Может, надеется, что вернется, — ответила Лена и заплакала в голос. — Говорят, Высоцкий бросил Рахель с ребенком, в Петербург уехал, там на другой женился. Ясно, что Рахель теперь жалеет обо всем и ждет, когда Тимму за ней в город приедет и с собой увезет.

— Отец ее туда не увозил, и нет у него также права привозить Рахель назад, на Пааделайд, — под эту-то крышу точно. Тогда в доме кордонщик поселится. Сколько лет этому юному вахмистру.

— Беньямину, должно быть, года четыре. Скоро у пааделайдцев будет свой служивый. Не понадобится больше ездить в Панкранна посудины регистрировать...

— Свой служивый!.. И у тебя, дорогая тетушка, хватает камней во рту — разве что они больше слюной обмазаны.

— Кому там дело до меня и моих слов! Вот вернется Рахель, и я отправлюсь домой! Глядишь, и тебе придется уходить отсюда! И нам с матерью нужен в доме мужицкий дух.

— Ничего, еще найдешь себе этот мужицкий дух заодно с мужицким телом. Какого-нибудь хромого или чокнутого. Разве мало их в Лахтевахе! Я тут, на Пааделайде, векового гнезда вить не стану.

— Боже милостивый, что же из тебя выйдет! Бродяга! Кому это мыканье среди чужих людей приносило счастье? Пусть там жизнь даже лучше будет, но душа-то все равно у родного очага останется.

— Чего ты хаешь заграницу. Сама даже в Риге не бывала, всю жизнь всеми корнями цепляешься за эти камни. Нет, я умотаюсь за моря, и вполглаза не гляну на Пааделайд.

— Вернешься, как и Элиас, только гляди, как бы тебя еще ближе к восходу солнышка не сослали. Тогда уж не попоешь песенки рижского трактира, а станешь петь «Там, в Сибири, за Байкалом».

Лена закрыла дверь каморки, за которой скрылась Наама, Яагуп прикрыл дверь в другую комнату, где сидел я, уставившись в учебник арифметики. Они перешли на шепот, и, хотя я старался вслушаться, ни