Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Въ «Нравахъ Растеряевой улицы» изображена именно та темная среда, гдѣ родился и выросъ Успенскій. Среда эта говорить Михайловскій, «была типичною средою дореформеннаго канцелярско-семинарскаго быта» (тамъ же, стр. 211). — Перечитывая это раннее произведеніе Успенскаго, основанное на личныхъ воспоминаніяхъ, на субъективныхъ данныхъ, мы убѣждаемся въ томъ, что здѣсь художнику пришлось вновь пережить и перечувствовать то, что, по его признанію, онъ хотѣлъ забыть, — впечатлѣнія дѣтства и юности. Онъ говоритъ (въ той же автобіографической запискѣ): «начало моей жизни началось только послѣ забвенія моей собственной біографіи»[35] (тамъ же, 206). Если это вѣрно относительно его «жизни», то невѣрно относительно творчества: оно на первыхъ же порахъ обратилось (да и не могло не обратиться) къ воспоминаніямъ и впечатлѣніямъ того времени, когда будущій поэтъ народной идеи постоянно плакалъ, когда сердце было у него не на мѣстѣ. Авторитетный свидѣтель, H. К. Михайловскій, говоритъ: «Сопоставляя автобіографическую записку Успенскаго съ отдѣльными мѣстами «Нравовъ Растеряевой улицы» и пр., имѣющими характеръ художественной обработки подлинныхъ фактовъ, мы можемъ видѣть, въ чемъ состоялъ тотъ ужасъ существованія въ дѣтствѣ и ранней молодости, о которомъ онъ самъ говоритъ» (тамъ же, 211). — Итакъ, передъ нами не просто наблюденія писателя надъ бытомъ и нравами извѣстной среды. Передъ нами — художественные итоги личнаго, выстраданнаго опыта жизни, въ которомъ незамѣтно, безсознательно росла нравственная личность Успенскаго. На матеріалѣ гнетущихъ впечатлѣній жизни упражнялось его моральное чутье, — въ эти годы дѣтства и юности онъ пріобрѣталъ психическіе навыки, оставшіеся у него іа всю жизнь, — навыки скорбнаго юмора, душевной боли, нравственныхъ мукъ. Все это развивалось безсознательно ли, лучше сказать, безъ рефлексіи, безъ раздумья, безъ критическаго отношенія къ окружающему. Когда, вмѣстѣ съ умственнымъ развитіемъ, установится у него критическое отношеніе къ жизни, къ людямъ, къ себѣ самому, тогда при этомъ свѣтѣ сознанія, который всегда на первыхъ порахъ, кажется ослѣпительно яркимъ, прежняя жизнь его представится ему окутанною глубокимъ мракомъ, откуда понятная иллюзія, будто въ то время онъ «былъ обреченъ на полную погибель, на полное затменіе ума», между тѣмъ какъ въ дѣйствительности онъ тогда уже росъ морально и вообще психически, но только еще не насталъ часъ для него проснуться умственно.

Когда онъ пробудился отъ этого сна мысли, тогда ему стала ясна главная причина зла, господствующаго въ той средѣ, откуда онъ самъ вышелъ. Это именно — безправіе, забитость всего этого «мелкаго люда». Въ «Нравахъ Растеряевой улицы» и очеркахъ, къ нимъ примыкающихъ, эта основная причина только чувствуется, подразумѣвается. Она выступитъ наружу въ другомъ очеркѣ — «Парамонъ юродивый», написанномъ, какъ гласитъ примѣчаніе автора («Сочиненія», т. I, 174), «гораздо ниже», но помѣщенномъ въ собраніи сочиненій вслѣдъ за «Нравами Растерянной улицы» (съ ихъ продолженіемъ) — «потому чтобъ немъ» авторъ «попытался изобразить самыя существенныя свойства «растеряевщины», съ которыми она и вступила въ новую жизнь». Подъ этой «новой жизнью» разумѣется эпоха реформъ и новыхъ вѣяній и ожиданій начала 60-хъ годовъ. Слѣдовательно, «Нравы Растеряевой улицы» и пр., а затѣмъ и «Парамонъ юродивый» рисуютъ намъ жизнь разночинцевъ въ эпоху дореформенную, именно въ послѣднемъ ея періодѣ. Это было время пущей реакціи 1848–1855 годовъ, время всеобщаго трепета, когда русскій человѣкъ всѣхъ званій и состояній, издавна выдрессированный въ школѣ безправія и гнета, дошелъ до послѣднихъ предѣловъ обезличенія и приниженности. Состояніе испуга, это — хроническая болѣзнь русскаго человѣка, отъ которой онъ сталъ понемногу излѣчиваться только съ конца 50-хъ годовъ и совсѣмъ выздоравливаетъ лишь въ наше время. Выздоравливая, мы съ трудомъ можемъ теперь представить себѣ тотъ, можно сказать, паническій страхъ, который обуялъ всю Россію въ періодъ 1848–1855 гг. Было что-то заразительное, что-то безумное въ этомъ всеобщемъ страхѣ. Обыватель трепеталъ; передъ ближайшимъ начальствомъ, низшее начальство трепетало передъ высшимъ, высшее — передъ наивысшимъ. Наивысшее, въ свою очередь, приходило въ ужасъ, когда усматривало гдѣ-либо малѣйшее проявленіе нерабской мысли, когда вдругъ среди всеобщей тишины раздавалось неосторожное, громкое слово. Начальственный ужасъ переходилъ въ изступленную ярость репрессій. Жизнь огромной страны, наканунѣ реформъ, томилась, по выраженію Салтыкова, «подъ игомъ безумія», созданнаго перекрестнымъ дѣйствіемъ всѣхъ видовъ страха, — отъ страха передъ квартальнымъ до «страха Божія», отъ страха доноса до суевѣрной мыслебоязни, господствовавшей какъ въ темныхъ низахъ; общества, такъ и на мрачныхъ верхахъ.

Въ очеркѣ о Парамонѣ юродивомъ Успенскій въ яркихъ чертахъ изображаетъ психологію этого повальнаго страха и его деморализующее дѣйствіе на обывателя, на разночинца, на ту среду, которой посвящены его раннія произведенія. — «Вы, читатель, не пугаетесь, когда звонятъ къ вамъ? А мы пугались… Почему? Такіе ужъ мы испуганные люди… Или тоска, или испугъ, или злорадство, — другой школы для насъ не было» (I, 183). Успенскій говоритъ о «страхѣ дѣйствительности» (182), подъ властью котораго пребывалъ обыватель, въ особенности если онъ былъ «мелкая сошка». Безправіе и произволъ не казались тогда чѣмъ-то ненормальнымъ, злоупотребленіемъ, вообще зломъ, какъ это стало казаться потомъ, съ конца 50-хъ годовъ. Тогда это была норма, правило, «законъ». Выросшій и воспитанный въ безправіи, въ непоколебимомъ убѣжденіи, что произволъ есть законъ, дореформенный обыватель пребывалъ въ состояніи хроническаго «страха дѣйствительности». — «Всѣ простые, обыкновенные люди не жили — «мыкались» или просто «кормились», но не жили. Какъ только начинаю себя помнить, чувство какой-то виновности[36], какого-то тяжелаго преступленія уже тяготѣло надо мной…» (176). «Въ церкви я былъ виноватъ передъ всѣми этими угодниками, образами, паникадилами. Въ школѣ я былъ виновенъ передъ всѣми, начиная со сторожа… Словомъ, атмосфера, въ которой я росъ, была полна страховъ…» (176).

«Пугаютъ не вещи сами по себѣ, а наши мнѣнія о вещахъ», сказалъ древній мудрецъ, выросшій въ рабствѣ[37]. Для русскаго дореформеннаго обывателя неоскудѣвающимъ источникомъ хроническаго испуга было мнѣніе, что онъ, обыватель, — ничтожество, отъ природы существо безсильное, безправное, безличное, обреченное быть игралищемъ всяческаго произвола: въ дѣтствѣ, дома — произвола родителей, старшихъ, въ школѣ — учителя, надзирателя, инспектора, въ гражданской жизни — всѣхъ властей предержащихъ, въ частной жизни — всѣхъ случайностей, всѣхъ пугающихъ возможностей, въ морали и религіи — собственныхъ прегрѣшеній, пороковъ, страстей, паденій и вытекающихъ оттуда возмездій земныхъ и загробныхъ. Религія русскаго человѣка — религія страха…

Въ такомъ «мнѣніи», въ такой «догмѣ» русскій человѣкъ воспитывался искони, и вытекающій оттуда страхъ давно сталъ инстинктомъ. Русскій человѣкъ пугливъ, какъ травленный заяцъ, и боится «вообще», безъ видимой причины, безъ наличной опасности… «Не шевелиться, хоть и мечтать; не показать виду, что думаешь; не показать вида что не боишься; показывать, напротивъ, что боишься, трепещешь, — тогда какъ для этого и основаній-то никакихъ нѣтъ: вотъ