Синдром отмены - Виктория Сталь

— Держи. Пойло так себе, но других развлечений нет.

Герман взял. Не поблагодарил, он вообще редко благодарил словами, но Кирьян уже научился читать его благодарность в других вещах: в том, как он принимал кружку, как делал глоток, как чуть опускал плечи.

Они стояли у окна вдвоём. За стеклом ничего. Только дождь и темнота. Уличный фонарь на углу мигал с перебоями, старый, с дохлой лампой, которую коммунальщики не меняли уже полгода. В его неровном свете лужи на асфальте казались ртутными.

— Что, если она изменилась? — спросил Кирьян тихо.

Он готовил этот вопрос давно. Неделю, может, больше. С того самого момента, как принёс фотографии из конверта. Тогда он не спросил, не время было, не место. Но сейчас, в последнюю ночь перед операцией, он должен был спросить. Потому что от ответа зависело не только то, как Герман войдёт в особняк. От этого зависело, выйдет ли он оттуда живым.

— Три месяца, долгий срок, — продолжил Кирьян, не дождавшись ответа. — Я не знаю, что он с ней делал. Марта пишет не всё, боится, что перехватят. Но то, что она пишет... — он замолчал, подбирая слова. — Он мог сломать её, Герман. По-настоящему. Не просто избить или запугать. Сломать личность. Сделать другой. Ты должен быть готов к этому.

Герман молчал. Дождь барабанил по стеклу.

Кирьян уже решил, что ответа не будет, когда тот заговорил.

— Ты знаешь, как нас ломали?

Вопрос был неожиданным. Кирьян не знал, что ответить, но Герман и не ждал ответа.

— Нас ломали методично. Это была программа. Первый месяц, боль. Тебя бьют каждый день, пока ты не перестаёшь кричать. Не потому, что боль уходит, она не уходит. Ты просто перестаёшь издавать звуки. Связки атрофируются. Рефлекс гаснет. Ты учишься терпеть молча. Второй месяц, страх. Тебя запирают в темноте на несколько суток. Без еды, без воды, без звуков. Ты сидишь в камере, где не видно собственных рук, и слушаешь тишину. Через трое суток ты начинаешь слышать голоса. Через пять, видеть тех, кого нет. Большинство ломается на этом этапе. Начинают разговаривать с пустотой. Умоляют. Плачут. Их списывают, они больше не пригодны.

Он сделал паузу. Глотнул кофе.

— Третий месяц, надежда. Тебе дают надежду. Маленькую. Хрупкую. Говорят: «Если продержишься ещё неделю, выйдешь». И ты держишься. А потом неделя проходит, и тебе говорят: «Мы соврали. Ещё месяц». И ты снова держишься. И снова «соврали». И так до тех пор, пока ты не перестаёшь верить. Пока надежда не умирает. Потому что сломанная надежда, это страшнее, чем сломанные кости. Кости срастаются. А надежда нет.

Кирьян слушал. Он знал, что Герман почти никогда не говорит о своём прошлом. Никогда, с того дня, как его вытащили из ямы. И то, что он говорил сейчас, это было не просто воспоминание. Это был ответ.

— Три месяца, — повторил Герман. — Это стандартный цикл. Я прошёл его. Трижды. Первый раз, когда меня только взяли. Второй, когда я пытался сбежать. Третий, когда они узнали про Элю и хотели, чтобы я её выдал.

— И ты не сломался.

— Нет.

— Почему?

Герман повернул голову. В тусклом свете мигающего фонаря его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них был ответ.

— Потому что я не верил в их надежду. Я верил в свою. Они говорили: «Продержись, выйдешь». А я говорил себе: «Продержись, убьёшь их». Это другая надежда. Её нельзя сломать. Потому что она не зависит от того, что тебе обещают. Она зависит от того, что ты обещаешь себе.

Он отвернулся обратно к окну.

— Поэтому я знаю: она не сломана. Три месяца, да. Александр, да. Но она прошла тот же цикл. И если она всё ещё жива, значит, у неё была своя надежда. И я знаю, какая.

— Ты.

— Да. Я обещал ей. Там, в первую ночь, когда её увозили. Я сказал: «Жди. Я приду». Она ждала. Она всё ещё ждёт. Я знаю это.

Кирьян молчал. Он хотел сказать что-то правильное, что-то ободряющее, но слова не шли. Потому что то, что он только что услышал, было больше, чем слова. Это была вера. Не религиозная, та, которую вбивают в голову с детства. А другая. Выстраданная. Оплаченная кровью и болью. Вера человека в человека.

— Даже если она изменилась, — сказал Герман тише, — даже если она больше не та. Даже если она не узнает меня. Она моя. И я иду за ней.

Кирьян кивнул. Этого было достаточно.

Они стояли у окна ещё несколько минут. Потом Кирьян отошёл, нужно было проверить снаряжение. Он разложил на столе всё, что должно было понадобиться Герману этой ночью: чёрная водолазка из плотного тактического трикотажа, лёгкий бронежилет второго класса защиты, нож в ножнах с креплением на бедро, налобный фонарь, рация. И отдельно маленький конверт. В нём лежала фотография Эли. Та самая, которую Марта передала месяц назад. Кирьян не знал, зачем Герману понадобилось брать её с собой. Может быть, как талисман. Может быть, чтобы показать ей, смотри, я хранил тебя всё это время. А может быть, чтобы помнить, ради чего он идёт.

— Снаряжение готово, — сказал Кирьян. — Проверь.

Герман отошёл от окна. Подошёл к столу. Осмотрел каждую вещь, медленно, методично. Он не просто смотрел. Он проверял. Пальцы оглаживали ткань водолазки, ощупывали швы бронежилета, пробовали балансировку ножа, тестировали зажим фонаря. Это был ритуал. Не суеверие, церберов не учили суевериям, суеверие мешает убивать. Это была подготовка. Психологическая. Физическая. Когда ты знаешь каждый предмет, который пойдёт с тобой в бой, ты не отвлекаешься на него в критический момент. Ты не думаешь: «А не соскочит ли нож?» Ты знаешь, не соскочит. Потому что ты проверил. Трижды.

— Бронежилет, — сказал он вдруг.

— Что?

— Сними его.

Кирьян уставился на него.

— Ты в своём уме? Там будет охрана с автоматическим оружием.

— Бронежилет замедляет движения. Утяжеляет. Я пойду быстрее без него.

— И сдохнешь быстрее.

— Если я буду медленным, я сдохну в любом случае. С бронежилетом или без. Там пятнадцать минут. Каждая секунда на счету. Бронежилет не спасёт меня от пули в голову. А если стрелять будут в корпус, я успею уйти с линии огня. Меня учили этому.

Кирьян хотел возразить