Синдром отмены - Виктория Сталь

меньше. Если Мику заметят, у него будет десять секунд, чтобы среагировать. Он знал, что не успеет. Знал, что если начнётся стрельба, Мика погибнет первым, у него даже бронежилета нет. Но он всё равно шёл. Потому что других вариантов не было. И потому что Мика, несмотря на все свои страхи, ни разу не предложил остаться в машине.

Герман замыкал цепочку. Он двигался совершенно бесшумно, не потому, что старался, а потому, что не умел иначе. Его учили этому с детства: нога ставится на носок, потом на внешнее ребро, потом на всю стопу, вес переносится плавно, без рывков. Ты не идёшь, ты перетекаешь. Как вода. Как тень. Как смерть, которая ещё не представилась.

На нём была чёрная водолазка, та самая, без маркировок, без опознавательных знаков. Нож на бедре, матовый, не отсвечивающий. В нагрудном кармане фотография Эли. И ещё старая флэшка, которую Мика сунул ему перед выходом. «На всякий случай. Если доберёшься до серверной, воткни в любой USB-порт. Я удалённо снесу их базы». Герман взял. Флэшка лежала в кармане вместе с фотографией.

Они подошли к ограде в том самом месте, которое Мика вычислил неделю назад: западный угол, где старая липа нависала ветками над стеной. Проволока там была сорвана ветром и до сих пор не починена. Охрана то ли не заметила, то ли забила, Мика ставил на второе. За три недели наблюдения он выучил их привычки до мелочей: ночная смена ленива, они пьют чай в три, курят в три двадцать, обходят периметр в четыре. В три ночи у них пересменка, пятнадцать минут, когда один пост пустует, а второй смотрит в другую сторону.

Мика опустился на корточки у распределительного щитка, спрятанного в кустах у основания ограды. Внешний щиток, старый, ржавый, но действующий. Через него шло питание на камеры восточного периметра. Если отключить камеры напрямую, система поднимет тревогу. Если закоротить, тоже. Но если подать на них чистый сигнал...

Мика открыл сумку. Достал портативный генератор сигнала, маленькую коробочку размером с пачку сигарет, которую он спаял сам за последние три дня. Подсоединил к щитку. Запустил. На экране ноутбука побежали строки кода.

— Камера четыре, — прошептал он в рацию. — Есть рябь. Камера семь, есть рябь. Внутренний коридор, чисто. Периметр глух. У вас одиннадцать минут, парни. Я сказал «пятнадцать», но четыре я потратил, пока вы шли. Так что поторопитесь.

— Принято, — ответил Кирьян.

Герман ничего не ответил. Он уже перелезал через ограду.

Липа была старой и надёжной. Её кора, мокрая от дождя, холодила ладони, но ветви держали крепко. Герман забрался на нижнюю ветку одним движением, подтянулся, перемахнул, замер. Прислушался. Внизу, в саду, было тихо. Где-то далеко, у ворот, горел фонарь, его свет рассеивался в тумане, не доставая до восточного крыла. Отлично. Значит, слепое пятно работает.

Он перелез на другую сторону ствола, туда, где ветки нависали над стеной. Внизу был газон, мокрый, мягкий, хорошо. Приземление будет бесшумным. Он спрыгнул, сгруппировавшись, ушёл в перекат, замер на корточках. Прислушался снова. Тишина.

— Я внутри, — сказал он в рацию.

— Вижу тебя, — ответил Мика. — Вернее, не вижу, и это хорошо. Камеры гоняют пустой кадр. Датчики движения спят. У тебя десять минут, Герман. Десять.

Герман двинулся через сад.

Это был старый сад, не декоративный парк, а настоящий, с вековыми деревьями, с заросшими дорожками, с запахом мокрой коры и прелой листвы. Александр не ухаживал за ним, сад достался ему от отца, а отец любил это место. Говорили, что старый Романов сам сажал яблони в западной части сада. Теперь яблони разрослись, одичали, и их ветви царапали небо, как пальцы нищего.

Герман двигался от дерева к дереву, короткими перебежками, замирая после каждой. Он не думал. Он действовал. Его тело помнило то, чему его учили, лучше, чем его разум помнил своё имя. Угол обзора камеры. Мёртвая зона. Время реакции охраны. Всё это было вшито в него на уровне рефлексов, так же, как дыхание или сердцебиение.

Восточное крыло выросло перед ним внезапно, тёмная громада, отделившаяся от ночного неба. Третье окно от угла. Второй этаж. Там, за стеклом, была она. Он знал это. Не умом, чем-то другим, что глубже ума. Чем-то, что не требовало доказательств.

Он подошёл к стене. Нашёл решётку, кованую, декоративную, с выступами для вьющихся растений. Мика был прав: она выдержит. Старое железо, ручная работа, ковали на совесть ещё при старом хозяине. Герман ухватился за нижний выступ, подтянулся. Решётка скрипнула, тихо, но в ночной тишине этот звук показался оглушительным. Он замер. Сосчитал до десяти. Тишина.

Полез дальше.

В комнате было темно.

Эля не спала. Она вообще почти не спала последние три месяца, только проваливалась в короткое, рваное забытьё, из которого её выдёргивал любой звук. Шаги в коридоре. Скрип двери. Голос Александра в гостиной. Она научилась спать, как спят звери в клетке: вполглаза, вполуха, всегда готовая к тому, что сейчас войдёт он.

Сегодня Александр не приходил. Он был в городе, она слышала, как он отдавал распоряжения охране перед отъездом. «Встреча в Астории. Вернусь поздно. Если что, звоните». Его голос был спокойным, деловым. Он не подозревал. Не знал. Не ждал.

А она ждала. Каждую ночь, с того самого дня, как Марта принесла распечатку. «Цербер в пути». Она не знала, когда. Не знала, как. Но она знала, он придёт. Потому что он обещал. А Герман никогда не нарушал обещаний.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. На стене не было ничего, только тени от веток за окном. Ветки качались на ветру, и тени двигались, медленно, как водоросли в тёмной воде. Она смотрела на них и думала о том, что завтра, возможно, всё закончится. Или не закончится. Или начнётся что-то другое. Что-то, чего она не могла себе представить.

Шорох.

Она замерла. Её тело среагировало раньше, чем сознание: плечи поднялись, спина выпрямилась, дыхание остановилось. Рефлекс, выработанный месяцами. Она ждала его. Александра. Его шагов. Его голоса.

Но шаги были не те. И голоса не было. Был только шорох, за окном. Как будто кто-то карабкался по решётке.

Она повернула голову. Медленно. Боясь поверить. Боясь ошибиться.

Окно открылось.

В комнату спустилась фигура. Крупная. В чёрном. Без намордника. Лицо в шрамах, старых и новых, одни поверх других, как геологическая карта боли. Челюсть перекошена. Губы изуродованы. Но глаза, глаза были те самые. Невозможные. Те, что она видела во сне и