Синдром отмены - Виктория Сталь

Машина свернула с трассы на просёлочную дорогу. Здесь не было фонарей, не было разметки, не было ничего, только темнота и лес по обе стороны. Кирьян выключил фары, перешёл на габаритные огни. Рискованно, но необходимо: сверху их уже могли искать, вертолёт или дрон. Романовы имели доступ к таким ресурсам.

Эля смотрела в окно. Там, за стеклом, проплывали чёрные силуэты деревьев. Лес. Тишина. Свобода. Она вдыхала запах мокрой хвои, просачивавшийся через вентиляцию, и не могла поверить, что это реально. Что она больше не в особняке. Что завтра ей не придётся сидеть у окна и ждать шагов Александра. Что сегодня ночью она будет спать, может быть, впервые за три месяца, без страха.

— Куда мы едем? — спросила она.

— В убежище, — ответил Кирьян. — Заброшенный дом в лесу. Там тихо, безопасно. По крайней мере, на первое время.

— А потом?

— А потом посмотрим. Сначала надо замести следы. Потом понять, что Романовы будут делать дальше. Потом найти Марту.

— Ты знаешь, где она?

— Пока нет. Но Мика отслеживает её сигнал. Она выходила на связь два дня назад. Сказала, что уходит в подполье. Я дал ей координаты точки встречи. Если она жива, она придёт.

— Если, — повторила Эля.

Она закрыла глаза. Марта. Её синяк на скуле. Её сухие ладони. Её слова: «Ты огонь. Огонь не гаснет, даже если его топчут». Она должна быть жива. Обязана. Потому что если Марта погибла из-за неё, это будет рана, которая не заживёт никогда.

Герман, словно почувствовав её мысли, сжал её ладонь.

— Мы найдём её.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она поверила. Потому что он никогда не нарушал обещаний.

Мика на переднем сиденье обернулся, не выдержав тишины.

— Знаешь, что я понял? — на этот раз он адресовал вопрос Эле. — Когда я впервые увидел твои фотографии, те, что Марта передала, я подумал: «Она похожа на сломанную куклу». Красивую, но сломанную. Сидит у окна, смотрит в пустоту. И я испугался. Не за операцию. За него, — он кивнул на Германа. — Потому что если бы ты была сломана по-настоящему, он бы не пережил. Он бы пошёл туда и убил всех, и себя вместе с ними.

Эля перевела взгляд на Германа. Тот по-прежнему смотрел в окно, но мышцы на его челюсти дрогнули, едва заметно, только она могла это увидеть.

— Я была сломана, — сказала она тихо. — По-настоящему. В первую же ночь. Александр... — она запнулась, но продолжила: — Он сделал так, что я перестала чувствовать. Не боль, боль я как раз чувствовала. А всё остальное. Радость. Надежду. Себя. Я стала пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Остались только стены.

— И что тебя вернуло?

— Марта. И он, — она сжала ладонь Германа. — Марта говорила со мной каждый вечер. Приносила чай, рассказывала истории, гладила по голове, как ребёнка. Она не дала мне исчезнуть до конца. А он... он просто был. Даже когда его не было рядом. Я помнила его. И это держало.

Мика помолчал. Потом сказал, неожиданно серьёзно, без тени обычного ёрничества:

— Знаешь, я ведь тоже был пустым. Когда Кирьян меня нашёл. Я три года не выходил из квартиры. У меня были деньги, я взламывал счета по мелочи, чтобы на еду хватало. Но я не жил. Я существовал. Как программа, которую забыли выключить. И я думал, это навсегда. Что я так и сдохну в своей берлоге, и никто не заметит.

— А что изменилось? — спросила Эля.

— Он, — Мика мотнул головой в сторону Кирьяна. — Вломился в мою серверную, вытащил меня за шкирку и сказал: «Ты идёшь со мной». Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом. И я пошёл. Потому что кто-то впервые за три года заметил, что я существую.

Кирьян, не отрываясь от дороги, хмыкнул:

— Ты был похож на мокрого котёнка. Жалкого и злого. Я не мог пройти мимо.

— Я был похож на гения в изгнании!

— Ты был похож на того, кто не мылся неделю.

— Это был творческий период! Я работал над важным проектом!

— Ты взламывал банк ради интереса.

— И взломал, между прочим!

— И запаниковал. И забился в угол.

— Это была тактическая перегруппировка!

Эля слушала их перепалку и чувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Это было странное ощущение, почти забытое. Мышцы лица отвыкли от этого движения. Три месяца она не улыбалась. Три месяца её лицо знало только два выражения: страх и пустоту. А теперь она сидела в машине с тремя незнакомыми мужчинами, за которыми гналась охрана особняка, и улыбалась. И это было самое нормальное, самое человеческое, что она делала за последние месяцы.

Герман заметил её улыбку. Ничего не сказал. Но его ладонь, лежавшая на её плече, чуть сжалась, тепло и бережно.

Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида. Он делал это уже в третий раз за последние десять минут. Привычка, старая, въевшаяся, как табачный дым в обивку сидений. Смотришь в зеркало. Оцениваешь дистанцию. Отмечаешь фары. Запоминаешь марки и модели. Если одна и та же машина висит на хвосте дольше пяти минут это хвост. Если две это погоня.

— Мика, — сказал он. — Что по камерам?

— Я глушу их по маршруту, — Мика постучал по клавишам. — Но это временно. Как только мы выйдем из зоны покрытия, они снова включатся. И тогда нас засекут.

— Сколько у нас времени?

— Минут двадцать. Может, тридцать, если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда десять.

Кирьян кивнул. Десять минут это мало. Но бывало и хуже. Однажды он уходил от погони с двумя минутами задержки. Правда, тогда он был один. А сейчас в машине четверо. И один из них женщина, которая три месяца провела в заточении и едва стоит на ногах. И другой цербер, который будет драться до последнего, но может не успеть. И третий Мика, который даже нож держать не умеет.

— Если нас догонят, — сказал Кирьян, не оборачиваясь, — план такой. Я торможу. Мика, ты остаёшься в машине с ноутбуком. Твоя задача держать связь и вести запись всего, что происходит. Если нас убьют, ты должен уйти. Пешком. Через