Синдром отмены - Виктория Сталь

Герман взял Элю за руку. Она не отдёрнулась. Не вздрогнула.

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём.

И они пошли через лес, через темноту, навстречу огню, который ещё нужно было разжечь.

_____

Заброшенный дом стоял на поляне, старый, но крепкий, сложенный из толстых брёвен. Крыша местами прохудилась, но стены держались. Внутри было темно и пахло пылью. Кирьян зажёг фонарь, осмотрел помещение: две комнаты, кухня с печкой, подвал с запасами дров. Не курорт, но жить можно.

— Я останусь с вами, — сказал Кирьян. — Мика, завтра уедешь в город. Нужно будет отслеживать новости и связь с Мартой.

— А я? — спросил Герман.

— А ты будешь здесь. С ней. Охранять.

Герман кивнул. Это был приказ, который он готов был выполнять лучше любого другого.

Мика и Кирьян уехали через полчаса, им нужно было замести следы, перегнать машину в другое место и добыть припасы. Эля и Герман остались вдвоём. Впервые без камер, без охраны, без страха, что кто-то войдёт и всё испортит.

Она сидела на старом диване, закутавшись в его куртку. Он разводил огонь в печи, медленно, методично, как делал всё в жизни.

— Ты умеешь разводить огонь? — спросила она.

— Меня учили выживать в лесу. Это часть подготовки.

— А чему ещё тебя учили?

— Убивать. Терпеть боль. Не спать. Не бояться. Не любить.

— Последнему плохо, судя по всему.

Он повернулся к ней. В свете разгорающегося пламени его лицо казалось почти красивым не правильным, не симметричным, но живым. Настоящим. Её.

— Последнему я учусь сейчас, — сказал он.

Она улыбнулась. Впервые за три месяца по-настоящему. Не вымученно, не из вежливости, не чтобы скрыть страх. А потому что ей вдруг стало легко. Потому что она была дома. Не в стенах — в человеке. В его присутствии. В его тепле.

Огонь разгорелся. Тени заплясали на бревенчатых стенах. Ночь за окном была тихой, только ветер шумел в кронах сосен да где-то далеко ухал филин.

Эля легла на диван, поджав ноги. Герман сел на пол рядом, так, чтобы быть между ней и дверью. Привычка. Рефлекс. Он не умел иначе.

— Ты не ляжешь? — спросила она.

— Я буду охранять.

— Здесь никого нет.

— Это неважно. Я не могу спать, когда ты рядом. Я должен смотреть.

— На меня?

— На темноту. Чтобы она не подошла к тебе.

Она протянула руку и коснулась его плеча.

— Тогда смотри. А я посплю. Впервые за три месяца без страха.

Он не ответил. Но она почувствовала, как его мышцы чуть расслабились под её пальцами. И этого было достаточно.

Она закрыла глаза. Огонь в печи потрескивал. Ветер пел в трубе. Где-то в лесу филин крикнул ещё раз и замолк. Эля уснула.

А Герман сидел рядом и смотрел в темноту. И впервые за много лет темнота не казалась ему врагом. Потому что за его спиной, в свете огня, спала та, ради которой он пересёк ад и вернулся обратно. И он не отдаст её никому. Ни Александру. Ни охране. Ни самой смерти.

Он её цербер. И он будет охранять её сон. До самого рассвета. И после. Всегда.

Глава 11. Дом

Дом стоял на поляне уже полвека.

Когда-то здесь жил лесник, угрюмый, молчаливый старик, который не любил людей, но любил лес. Он построил этот дом своими руками: толстые сосновые брёвна, проконопаченные мхом, крепкий фундамент из дикого камня, высокая крыша, способная выдержать любые снегопады. Он прожил здесь тридцать лет и умер в одиночестве, и дом остался после него, пустой, но не мёртвый. Стены помнили тепло. Печь помнила огонь. Окна помнили свет.

Кирьян знал историю этого дома. Не всю, но достаточно. Лесник, построивший его, был человеком странным. Говорили, что он ушёл от людей после того, как потерял жену и ребёнка, они умерли от болезни, а он не смог спасти. Он похоронил их на опушке, под старой сосной, и остался здесь навсегда. Одичал. Оброс бородой. Перестал говорить. Но дом содержал в порядке: подновлял крышу, чистил печь, запасал дрова. Как будто ждал, что однажды дверь откроется и кто-то войдёт. Не вошёл никто. Он умер в одиночестве, и дом простоял пустым десять лет, пока Кирьян не наткнулся на него случайно.

Кирьян нашёл это место три года назад, когда уходил от погони после одного неудачного дела. Тогда он пробыл здесь две недели, залечивал раны, слушал тишину и думал, что когда-нибудь этот дом ещё пригодится.

И вот пригодился.

— Тут не дворец, конечно, — сказал он, расхаживая внутри. — Но крыша не течёт, печь работает, и подвал есть. В подвале дрова и кое-какие консервы. На первое время хватит.

Эля остановилась, оглядывая комнату. Большая, почти пустая: стол, два стула, старый диван с продавленными пружинами, книжная полка с десятком пыльных томов. Окно выходило на лес. Пахло деревом, пылью и чем-то ещё, может быть, временем. Может быть, памятью о человеке, который здесь жил.

— Мне нравится, — сказала она.

— Серьёзно? — Мика огляделся с сомнением. — Тут даже вайфая нет.

— Здесь тихо.

— Тишина это, конечно, прекрасно, но как я буду отслеживать новости? Как я буду держать связь? Как я вообще выживу без интернета?!

— Выживешь, — Кирьян бросил рюкзак на пол. — Ты и не в таких условиях работал. Помнишь подвал на Сортировочной? Там крысы были размером с кошку.

— Те крысы хотя бы не мешали сигналу!

— Сигнал тут есть. Слабый, но есть. На чердаке лучше всего. Поставишь антенну.

Мика пробормотал что-то про каменный век, но уже через минуту деловито распаковывал ноутбук, прикидывая, куда лучше пристроиться.

— Тут есть кое-что, — сказал Кирьян, проходя мимо полки. — Старик оставил записи. Дневник или что-то вроде. Я не читал. Не моё дело. Но, может, тебе будет интересно, — он кивнул Эле. — Ты ведь любишь читать.

— Откуда ты знаешь?

— Досье читал. Там было сказано: филологическое образование, диплом с отличием, специализация: литература XIX века.

— Ты читал моё досье?

— Я читаю все досье. Привычка. Полезная.

Эля не нашлась, что ответить. Она не привыкла, чтобы кто-то знал о ней что-то, кроме имени и статуса «жена Александра Романова». А этот человек, угрюмый, немногословный, с вечно уставшим