Синдром отмены - Виктория Сталь

— У меня уже собрано.

Она метнулась к шкафу, быстро, но не суетливо. За три месяца она научилась двигаться тихо и точно: каждое лишнее движение могло привлечь внимание, каждое лишнее мгновение могло стоить жизни. Достала свёрток, тёмные брюки, свитер, кроссовки. То, что она приготовила после разговора с Мартой. Оделась за минуту. За дверью, в коридоре, послышались шаги, тяжёлые, размеренные. Охранник шёл по обходу. Сейчас он пройдёт мимо двери. Сейчас.

Герман поднял руку, жест, означающий «замри». Эля замерла. Шаги приблизились, остановились прямо за дверью. Пауза, долгая, как вечность. Шаги двинулись дальше. Затихли в конце коридора.

— Окно, — сказал Герман. — Сначала ты. Я за тобой.

Эля подошла к окну. Посмотрела вниз, там, в темноте, был сад. Мокрая трава. Старая яблоня. Свобода. Она не боялась высоты. Она боялась только одного, что это окажется сном. Что она проснётся, и снова будет сидеть на кровати, глядя в стену, слушая шаги Александра в коридоре.

Эля замерла на подоконнике. Одна нога в спальне, в темноте, в прошлом. Другая снаружи, в ночи, в будущем. Она обернулась. Посмотрела на комнату, ту, что была её тюрьмой три месяца. Кровать, на которой она плакала. Стена, на которую она смотрела часами. Половица, под которой она прятала фотографию и нож. И дверь, та самая, в которую каждую ночь входил Александр.

— Я думала, что умру здесь, — сказала она тихо.

— Не умерла.

— Благодаря тебе. И Марте.

— Марта, — повторил он. — Она ещё в доме?

— Да. Она отказалась уходить.

Герман посмотрел в темноту коридора, туда, где за поворотом была чёрная лестница, ведущая в каморку под лестницей. Где-то там, в шести квадратных метрах, сидела старая женщина с «радейкой» и ждала. Он ничего не сказал. Но Эля увидела его взгляд.

— Ты вернёшься за ней?

— Да.

— Когда?

— Когда убью его.

Это было сказано так буднично, так просто, как говорят «зайду за хлебом». И от этого Эле стало не по себе, и одновременно спокойно. Потому что она знала: он не бросает слов на ветер. Он не обещает того, чего не может выполнить. Если он сказал «вернусь», значит, вернётся. Если сказал «убью», значит, убьёт.

— А теперь иди, — сказал он. — Я за тобой.

Она кивнула. И перешагнула через подоконник.

— Я держу тебя, — сказал Герман.

Она начала спускаться. Медленно, нащупывая опору на кованой решётке. Руки дрожали, мышцы ослабли за три месяца почти полной неподвижности. Но она держалась. Потому что знала: он рядом. Он держит.

Герман спускался следом, страховал, готовый подхватить в любой момент. Его рука была рядом с её спиной, не касаясь, но готовая.

Когда её ноги коснулись земли, она пошатнулась. Он спрыгнул рядом, бесшумно, как зверь. Подхватил её. Придержал.

— Я в порядке, — сказала она.

— Знаю.

Он взял её за руку, крепко, но не грубо. И они побежали через сад.

Сад встретил их темнотой и дождём. Мокрая трава хлестала по ногам. Где-то справа, у восточного крыла, мелькнул луч фонаря, охрана начинала обход. Герман прижал Элю к стволу старой яблони, заслонил собой. Они замерли. Луч прошёл в метре от них, скользнул по кустам, ушёл дальше. Охранник даже не посмотрел в их сторону. Через несколько секунд его шаги затихли.

— Бежим, — шепнул Герман.

Они сорвались с места. Эля бежала из последних сил, лёгкие горели, ноги заплетались, но она не останавливалась. За три месяца она забыла, что такое бег. Тело отвыкло от быстрых движений, от нагрузки, от самого ощущения свободы. Но страх гнал её вперёд, страх, что их поймают, что всё это окажется сном, что она снова проснётся в той комнате.

— Стой! — голос позади.

Охранник. Не тот, что прошёл мимо. Другой, из западного периметра. Он заметил движение в саду и теперь бежал к ним, выхватывая рацию. Герман оценил расстояние, двадцать метров, не больше. Успеет поднять тревогу. Успеет вызвать подкрепление. Не успеет только одно, дожить до рассвета.

— Беги к ограде, — сказал он Эле. — Кирьян ждёт. Не оборачивайся.

— А ты?

— Я догоню.

Он повернулся к охраннику. Тот уже подносил рацию к губам и не успел. Герман преодолел двадцать метров за три секунды. Без разбега. Без шума. Как сгусток темноты, отделившийся от ночи. Охранник даже не понял, что произошло: только увидел тень, почувствовал удар, и темнота сомкнулась над ним. Он осел на мокрую траву. Рация выпала из рук. Герман подобрал её, выключил, сунул в карман.

— Готов, — сказал он в свою рацию.

— Вижу тебя, — ответил Мика. — У тебя шесть минут. Шесть, Герман!

Эля уже была у ограды. Кирьян, сидевший на ветке липы, протянул ей руку. Она ухватилась, подтянулась, мышцы кричали от боли, но адреналин глушил всё. Кирьян втащил её наверх, перевалил через стену, помог спуститься с другой стороны.

— Где он? Где Герман? — её голос дрожал.

— Идёт.

Он появился через десять секунд, перемахнул через стену одним движением, приземлился рядом.

— Чисто?

— Чисто, — подтвердил Кирьян. — Уходим. Мика, заводи!

Машина рванула с места так, что гравий из-под колёс полетел в кусты. Кирьян сидел за рулём, Мика перебрался назад, уступив ему место, и теперь сидел рядом с Элей, прижимая к груди ноутбук, как ребёнка.

— Двадцать секунд до перезагрузки системы, — скороговоркой пробормотал он, глядя на экран. — Десять. Пять. Всё. Они слепые ещё минуту, потом увидят, что камеры гоняли пустой кадр. Но мы уже будем далеко. Теоретически.

— А практически? — спросил Кирьян, не оборачиваясь.

— Практически не попадитесь гаишникам. У вас скорость сто сорок, а разрешённая шестьдесят.

— Ты мне ещё лекцию по ПДД прочитай.

— Я просто напоминаю. Для протокола.

Эля не слушала их перепалку. Она сидела, прижавшись к Герману, и не могла оторвать взгляд от его лица. В тусклом свете приборной панели оно казалось ещё более изуродованным, тени проваливались в шрамы, делали их глубже, резче. Но она видела не шрамы. Она видела его. Того самого человека, который когда-то стоял перед ней в наморднике и не знал, что ответить на слово «здравствуй». Того, кто носил её на руках через горящее здание. Того, кто обещал прийти и пришёл.

— Ты смотришь, — сказал он, не поворачивая головы.

— Я три месяца смотрела в стену. Дай мне посмотреть на тебя.