Синдром отмены - Виктория Сталь

Мика, закончив распаковывать оборудование, подошёл к ней. В руках у него был маленький свёрток, что-то, завёрнутое в чистую тряпицу.

— Держи, — сказал он, протягивая свёрток. — Это тебе.

— Что это?

— Ну, я подумал... Ты три месяца просидела в золотой клетке. У тебя, наверное, даже зубной щётки своей не было. А тут вот. Зубная щётка. Новая. И паста. И расчёска. И ещё... — он замялся. — В общем, там шоколадка. Я не знал, какую ты любишь, взял молочную. Если не любишь, отдай Герману. Ему, по-моему, всё равно, что есть.

Эля развернула свёрток. Внутри действительно лежали зубная щётка, маленький тюбик пасты, деревянная расчёска и плитка молочного шоколада. Самая обычная. Но для неё это был дар драгоценнее золота. Потому что это значило: о ней подумали. О ней позаботились. Она не вещь, не пленница, не функция. Она человек, которому можно подарить шоколадку.

— Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Да ладно, — Мика замахал руками. — Это не я. Это Кирьян сказал: «Купи что-нибудь человеческое». Ну, я и купил.

— Мика, — Кирьян оторвался от печи. — Ты можешь хоть раз в жизни принять благодарность, не переводя стрелки?

— Не могу. Это противоречит моей природе.

— Идиот.

— Сам такой.

Эля прижала шоколадку к груди. Внутри что-то потеплело. Маленький уголёк, который Марта разожгла в ней неделю назад, стал чуть ярче.

_____

Через час Кирьян и Мика уехали.

Им нужно было в город за припасами, медикаментами, чистой одеждой для Эли. Её вещи остались в особняке, а то, что было на ней, тёмные брюки и свитер, собранные второпях, годилось для побега, но не для жизни. Нужна была нормальная одежда. Нужны были бинты, антисептики на всякий случай, потому что Германа всё ещё могло накрыть ломкой. Нужна была еда: не консервы, а что-то свежее, что-то, что можно приготовить на печи. И, может быть, одеяла. И подушки. И всё то, что делает дом домом.

— Мы вернёмся к завтрашнему утру, — сказал Кирьян, стоя в дверях. — Если что-то пойдёт не так, у Германа есть рация. Канал семь. Связь каждый час. Если не выйдем на связь дважды подряд уходите в лес. Там есть запасная точка, координаты я оставил на столе.

— Мы поняли, — сказал Герман.

— И ещё, — Кирьян помедлил. — Присмотри за ней. Она держится, но... сам видишь.

— Вижу.

Кирьян кивнул и вышел. Мика, уже сидевший в машине, высунулся в окно:

— Не скучайте! И пожалуйста, не ломайте мебель! Тут её и так мало!

Машина завелась, развернулась на поляне и исчезла за деревьями. Звук мотора постепенно затих, и лес сомкнулся над дорогой, как вода над ушедшим на дно кораблём. Тишина. Только ветер в кронах да треск дров в печи.

Эля и Герман остались вдвоём.

Эля сидела на диване, подобрав ноги. Герман стоял у печи, закладывая дрова. Пламя разгоралось медленно, дрова были сыроватыми, но сосна горела жарко, потрескивая смолой. Огонь рисовал на его лице тени, те, что делали шрамы глубже, резче, заметнее.

— Иди сюда, — сказала она.

Он повернулся. Подошёл. Остановился в шаге от неё, не зная, можно ли сесть рядом. Она похлопала ладонью по дивану:

— Садись.

Он сел. Осторожно, как человек, который привык, что любое его движение может быть воспринято как угроза. Она повернулась к нему и начала рассматривать. Медленно. Пальцами. Провела по новому шраму на скуле глубокому, рваному, оставленному чем-то острым. По ожогу на шее багровому, стянувшему кожу. По перекошенной челюсти, той, что срослась неправильно после удара. По пустым дёснам, где раньше были зубы. Он сидел неподвижно, позволяя ей делать это. Его глаза были закрыты. Дыхание ровным, глубоким, как у человека, который наконец перестал ждать удара.

— Ты без него другой, — сказала она.

— Без чего?

— Без намордника. У тебя глаза живые.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё долго, как будто пытался понять, не шутит ли она. Не шутила.

— Я без него зверь, — сказал он и отвёл взгляд.

— Нет.

Она взяла его за подбородок, осторожно, но твёрдо, и заставила посмотреть на себя. Её пальцы чувствовали его шрамы: старые, гладкие, и новые, ещё шершавые. Его кожа была тёплой. Живой.

— Ты без него человек. Живой. Настоящий.

— Ты не знаешь, что я делал.

— Знаю. Ты спасал меня.

— Не только. Я убивал. Много раз. Я не считал.

— Я знаю.

— И тебе не страшно?

— Страшно, — призналась она. — Но не тебя. Мне страшно за тебя. За то, что они с тобой сделали. За то, что ты до сих пор думаешь, будто ты зверь.

— Меня так называли. Двадцать лет.

— Двадцать лет тебя называли неправильно.

Он молчал. Она всё ещё держала его за подбородок, её пальцы, худые и бледные, на его изуродованном лице. Контраст был почти болезненным. Но ни один из них не отводил взгляд.

— Ты можешь называть меня по-другому, — сказал он наконец.

— Как?

— Не знаю. Я не знаю, кто я без намордника. Я не знаю, кто я без приказов. Я никогда не был просто собой.

— Тогда давай узнаем. Вместе.

Она наклонилась к нему, медленно, давая время отстраниться, если он захочет. Он не отстранился. Она коснулась губами его губ, изуродованных, перекошенных, но тёплых. Первый поцелуй без металла. Без решётки. Без боли. Только кожа к коже. Только дыхание. Только двое людей, которые прошли через ад, каждый свой, и нашли друг друга.

Она отстранилась первой. Посмотрела на него. Его глаза были влажными, не от слёз, нет, церберов не учили плакать. Но что-то в них изменилось. Как будто лёд, державшийся двадцать лет, дал первую трещину.

— Я не умею, — сказал он. — Не умею так. Нежно. Меня не учили.

— Я научу.

— А если я сделаю больно?

— Не сделаешь. Я знаю.

— Откуда?

— Потому что ты это ты. И ты никогда не делал мне больно. Даже когда мог. Даже когда должен был, по приказу. Ты выбрал не делать. Помнишь?

Он помнил. Тот день, когда ему приказали наказать её, ударить, сломать, показать, кто здесь хозяин. Он тогда стоял перед ней, сжимая кулаки, и не мог. Что-то сломалось в нём, не воля, не дисциплина, а что-то