Химия путешествий. Превращаем эмоции и факты в идеальный маршрут - Алексей Дмитриев

Тюремный замок внешне с середины XIX века почти не изменился: те же корпуса для рецидивистов, этапных, политических. На подходе показалось, что белые сооружения на фоне белого же сибирского снега – буквально райские пристанища. Какая горькая ирония, ведь внутри самый настоящий ад. Находится он на Красной площади, дом 5.

Адрес тоже может ввести в заблуждение. Да и окружение, ведь прямо напротив замка раскинулся Тобольский кремль, старейший за Уралом. Но это снаружи. На территории ощущения быстро приходят в согласие с назначением тюрьмы. Вылизанная белизна корпусов на самом деле острее подчеркивает боль, которую они скрывают. Лаконичные бетонные коробки с зияющими черными «карманами» зарешеченных окон вблизи встречают буквально холодом. Колючая проволока почему-то показалась цепочкой сожженных дотла гирлянд. Захожу в пронумерованные блоки для прогулок и, кажется, начинаю понимать, почему лучше смотреть под ноги. Совсем не от чувства вины – решетка на небе и мрачные серые стены кричат о безысходности.

Комната для свиданий

В мастерские арестанты шли по подземному сырому переходу, чтобы не могли хорошо ориентироваться на открытой местности

Когда-нибудь, возможно, фотографии начнут передавать и запах

ФОТО РОМАНА ОВСЕЙЦЕВА

В них, впрочем, еще разгуляй-простор по сравнению с особыми условиями содержания нарушителей порядка. Есть «горбатый» карцер, где невозможно вставать. Карцер-«стакан» – там, наоборот, можно только стоять. Или карцер без света.

Основной корпус музея-тюрьмы состоит из двух частей. Первая – историческая дореволюционная. Она восстановлена и служит скорее познавательной экспозицией, чем атмосферной. Причем знания с литературным уклоном, потому что перечисление известных арестантов и ссыльных выглядит как школьный список литературы на лето: Радищев, Чернышевский, Короленко. Последний ярко показал ужасы своего существования (а по-другому не скажешь) в Тобольской тюрьме. Главный герой его рассказа «Яшка» документально выписан с обезумевшего заключенного Тимофея. Страшный, основанный на реальных событиях эпизод, когда Тимоша съел кошку и сшил из шкурки шапку, нашел отражение и в рассказе Короленко, и в экспозиции. Печально знаменитую одиночную камеру легко найти по табличке «Умалишенный».

Прогулка в тюрьме не отличается разнообразием видов

ФОТО РОМАНА ОВСЕЙЦЕВА

Вдобавок к нумерации заключенных выделяли и внешними чертами: брили половину головы, чтобы в случае побега их быстро могли вычислить в городе, – нормальный человек так стричься не будет. Но это легкое неудобство по сравнению с пожизненным выжженным клеймом КАТ на лбу, означавшим «каторжник». Куда хуже было клеймо на здоровье. Многие шли в далекий Тобольск пешком в кандалах весом 10 килограммов, тут и самые могучие кости не выдержат испытаний. Уже на месте повально одолевал туберкулез. И вроде бы вот больница, в соседнем, таком же молчаливо тягостном здании, но никто не хотел туда попадать. Болезни скрывали до последнего, пока позволяло состояние, а все потому, что дни, проведенные на лечении, не засчитывались в тюремный срок.

Удивительно, но до революции невыносимые физические условия сочетались с гуманным духовным подходом, причем независимо от вероисповедания. В тюремном замке нашли место для молельных комнат любых конфессий: иудеев, мусульман, протестантов и католиков. И с первых дней работала православная церковь Александра Невского.

Новый губернатор Тайницкий вспоминал картину, на самом деле неприглядную для жителей: арестанты, недружно звеня тяжелым металлом, плелись из других тюрем города к замку – только там была церковь.

Проходя по одному из многочисленных коридоров, обратил внимание на меню. Возможно, странно звучит это слово для каторжников. Читаю: «Пища скоромная и постная». Годы тянутся в мучительном дне сурка, но религиозный календарь возвращает веру к жизни. Или нет?

Главным ссыльным в истории Тобольска стал Николай II со своей семьей. Формально это не был арест, и жили они с прислугой в отдельно оборудованном доме, но в заточении и под стражей из 337 солдат.

О вере забыли в советское время. Забыли смачно, нарочито, с цинизмом, и тюремная церковь стала служить местом расстрела заключенных: много позже в колоннах находили свинцовые пули. Сейчас она выглядит пустой, глухо напоминая о нечеловеческих событиях. По периметру, буквально в продолжение редких икон, тянутся списки расстрелянных в тюрьме.

Есть устойчивое выражение: сухая статистика. Но иногда она становится мокрой – от слез. Глаза медленно, даже нехотя переходят от одного ужасного столбца к другому: «Дата расстрела – 31.10.1937. Всего – 274 человека». И дальше на стене церкви, как фрески, висят полотна просто с перечислением фамилий с очень краткими характеристиками – «колхозник», «рабочий», «монахиня», «ссыльный», с неизменно горьким добавлением: «Реабилитирован».

Следующий, советский этаж музея – самый аутентичный. Тюрьма работала до 1989 года, и многие камеры сохранились как есть. Здесь я и почувствовал тот самый запах несвободы. В камере на 16 мест, с прибитым столом и лавками, кажется, что арестантов увели на прогулку или в мастерские, и они вот-вот вернутся. Ни одна уборка не сможет выветрить запах старых матрасов и пропитанных зловонием стен. Обстановка удручает даже за 5–10 минут, и никогда не хотелось бы проверять, как долго нужно к ней привыкать.

Дальше дверь, превращенная в «терку» с внутренней стороны: сюда заключали особо буйных. Зеленая черта на другой камере означает, что внутри сидит склонный к беспорядкам. А что за 00? Так обозначается отхожее место для сотрудников, ничем не лучше арестантского, разве что рядом нет нар.

Из деталей, условных обозначений и мимолетных ощущений складывается общая картина закрытого во всех смыслах мира, где каждое из шести чувств человека занимает сторону, противоположную свободе. Равновесие и то будет другим после долгих лет в кандалах. Конечно, в музее Тюремного замка не прочувствовать всю гамму эмоций хотя бы наполовину, но и этого достаточно, а дальше поможет воображение.

Разве что вкус несвободы, пожалуй, остался неизученным: баландой потрапезничать в камерах не довелось, хотя невольное желание перейти на сухари возникает.

Действие для читателей

Аутентичными музеями стали многие бывшие тюрьмы, например «Пермь-36», Иркутский тюремный замок или Следственная тюрьма НКВД в Томске. Попробуйте ощутить на себе хотя бы толику несвободы, исключительно в историко-познавательных целях.

Глава 15

Правда: что самое странное тебе доводилось есть или пить?

Место: Китай, Вьетнам

Эдакого.

Чего-то эдакого.

Попробовать бы чего-то эдакого.

Куда бы я ни приехал, жгучее желание эдакого ведет к желудочной экзотике. Мой пищеварительный сок привык к необычным «поступлениям» и готов, кажется, обработать все. Бывает,