Предатель. Ты меня не сломаешь - Юлия Обручева

подаваясь вперед. — Вы же не знаете Марину! Она истеричка, она вечно требовала внимания! Наверняка сама выкинула таблетки и насыпала мел, чтобы подставить Сережу!

Майор морщится, его лицо темнеет от недовольства. Он бьет ладонью по столу, припирая меня к стенке.

— Вы меня за идиота держите?!

Мои ладони становятся влажными.

— Тогда, может, это Сережа! — говорю я, чувствуя, как срывается голос. — Это его рук дело! Он ненавидел ее, он хотел отобрать компанию отца! Ему была выгодна ее смерть!

Следователь откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. В его глазах я вижу абсолютную, пугающую ясность.

— Мы проверили эту версию. Сергей вчера прошел проверку на полиграфе. И детектор лжи однозначно подтвердил: к подмене лекарств он непричастен. Он даже не знал об этом. Зато он очень много рассказал о том, что вы имели свободный доступ к комнате сестры.

Тишина в кабинете становится оглушительной.

Полиграф. Сергей, этот трус, прошел полиграф.

Моя идеальная броня трещит по швам. Внутри закипает темная, ядовитая лава, которую я сдерживала столько лет.

Меня трясет. Я больше не могу и не хочу играть в эти игры.

— Да! — взрываюсь я, вскакивая со стула.

Мой голос срывается на истеричный, утробный визг.

— Да, это я сделала! Я! И я жалею только о том, что Марина не успела сдохнуть!

Следователь даже не вздрагивает, только пододвигает к себе чистый протокол. А меня уже не остановить.

— Вы хоть знаете, каково это?! — ору я, размахивая руками, задыхаясь от слез собственной ярости. — Жить и каждый день видеть этот ходячий упрек?!

Перевожу дыхание и имитируя голос мамы продолжаю кричать:

— Мариночка отдала тебе почку! Мариночка спасла тебе жизнь!

Снова замираю, и отдышавшись,уже с меньшим надрывом выдыхаю:

— Да, это я подтолкнула Марину к тому чтобы она предложила стать мне донором. И я же ненавидела эту ее жертву! Я хотела, чтобы она поскорее умерла, чтобы пытка благодарностью закончилась! Чтобы я могла просто жить, не будучи вечной должницей!

Я оседаю на стул, тяжело дыша. Грудь ходит ходуном. Все сказано.

Майор молча что-то быстро пишет, затем разворачивает лист ко мне и протягивает ручку.

— Читайте показания. Расписывайтесь на каждой странице внизу.

Мои руки трясутся так, что я едва могу вывести свою подпись. Буквы прыгают перед глазами. Я расписываюсь в собственном приговоре.

Следователь забирает бумаги, ставит печать на другом бланке.

— Пока что вы пойдете домой. Вот подписка о невыезде. Если нарушите — сразу отправитесь в СИЗО.

Я тупо смотрю на серый бланк. Горло стягивает сухим спазмом.

— Что... что мне за это будет? — хриплю я, внезапно осознавая весь ужас происходящего.

Следователь смотрит на меня тяжело, без капли сочувствия.

— Ничего хорошего. Часть третья статьи тридцатой и часть первая статьи сто пятой Уголовного кодекса Российской Федерации. Покушение на убийство. Либо статья сто одиннадцатая — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Учитывая умысел и беспомощное состояние жертвы... готовьтесь к реальному, и очень немалому сроку. Свободны.

Я выхожу из кабинета на ватных ногах. Воздух в коридоре кажется вязким, и мне нечем дышать.

Глава 33

Глава 33

Марина

Я провожу кончиками пальцев по тонкой, едва заметной золотистой линии на дубовой столешнице. Прошел ровно месяц с того дня, как весь мой прежний мир рухнул.

Я делаю глубокий вдох и прислушиваюсь к себе.

Тянущая, изматывающая боль в боку, которая была моим верным спутником последние месяцы, почти исчезла.

Настоящие, не поддельные лекарства делают свое дело — они ощутимо помогают, возвращая мне силы.

Я чувствую себя живой.

Оглядываюсь по сторонам.

Ремонт в доме, который по бумагам все еще принадлежит нам с Сергеем, только что завершился.

Миша совершил настоящее чудо: он нашел потрясающих мастеров-реставраторов и подобрал уникальные материалы, чтобы бережно заретушировать то, что в слепой ярости разбила и растерзала моя сестра.

Когда встал вопрос о восстановлении, я наотрез отказалась делать капитальный ремонт и менять все подчистую.

Я помню, как стояла посреди разгромленной гостиной и говорила Мише:

«Этот дом — как живой организм. Прямо как я. На моем теле есть уродливый шрам, рана от того, что я отдала часть себя. Пусть и у дома останутся его шрамы. Их не нужно стирать, их нужно просто вылечить».

И Миша понял меня с полуслова. И сделал все так, как я хочу.

Тихие шаги за спиной заставляют меня обернуться.

Миша заходит в гостиную.

В лучах закатного солнца, льющегося через окна, его лицо кажется особенно мягким.

Он останавливается напротив, окидывая взглядом обновленную комнату, а затем переводит глаза на меня. В его взгляде столько тепла и абсолютного, безусловного принятия, что у меня перехватывает дыхание.

Он подходит ближе и осторожно берет мои руки в свои. Его ладони горячие и надежные.

— Вот и все, — говорит он тихим, бархатным голосом. — Дом снова в порядке. Как тебе?

— Идеально, — шепчу я, не отрывая от него глаз. — Спасибо тебе. За все, что ты сделал.

Миша делает еще один шаг, сокращая расстояние между нами до минимума. Он мягко обнимает меня за талию, притягивая к себе, и я доверчиво укладываю голову ему на грудь, слушая ровный, спокойный стук его сердца.

Он зарывается лицом в мои волосы, тяжело и прерывисто вздыхая.

— Марина... — его голос дрожит от сдерживаемых эмоций. Он чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. — Я люблю тебя. Я ждал этого момента долгих пятнадцать лет. Пятнадцать лет я просто хотел стоять вот так, обнимать тебя и знать, что ты моя.

Мои глаза наполняются слезами, но на этот раз они не обжигают горечью. Это слезы чистого, звенящего счастья. Я поднимаю руку и нежно касаюсь его щеки, поглаживая большим пальцем линию скулы.

— Я так счастлива сейчас, Миша, — произношу я, и мой голос срывается от нежности. — Счастлива, как никогда в жизни. Но, мне так грустно от того, что тебе пришлось ждать. Что мы потеряли столько времени, пока я жила в иллюзиях.

Миша перехватывает мою ладонь и прижимается к ней губами, оставляя долгий, согревающий поцелуй. На его губах расцветает мягкая, успокаивающая улыбка.

— Глупая моя, — шепчет он, глядя на меня с бесконечной преданностью. — Время не имеет значения. Я готов был ждать сколько угодно. И готов ждать еще столько, сколько потребуется, пока заживут все твои раны. Главное, что теперь мы