Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна

животных нет, курить нельзя, шумные вечеринки нельзя, «мужчина, который будет приезжать и выяснять отношения», тоже нельзя.

Я чуть не поперхнулась.

— Простите?

— Девушка, я двадцать лет сдаю жилье, — сухо сказала Инна Львовна. — Я по голосу слышу, когда у человека за спиной развод, ремонт или начинающийся роман с музыкантом. У вас что?

— Развод.

— Тогда приезжайте с подругой. Документы посмотрим. Если муж агрессивный, адрес ему не давайте.

Я молчала.

Серафима рядом прикрыла рот рукой.

— Вы сдаете квартиру или проводите диагностику жизни? — спросила я.

— Иногда это одно и то же. Через час сможете?

Я посмотрела на Серафиму.

Та кивнула.

— Сможем.

Когда я отключилась, Ника сказала:

— Я уже люблю Инну Львовну.

— Ты любишь всех, кто грубит на нашей стороне, — заметила Серафима.

— А что? Прекрасный тип людей.

Квартира оказалась лучше, чем на фотографиях, и хуже, чем мои прежние представления о доме.

Подъезд пах краской, пылью и старым деревом. На стене у почтовых ящиков кто-то приклеил объявление о пропавшем рыжем коте. Лифта не было. Ступени были стерты посередине, перила холодные и гладкие от многих рук. Я поднималась медленно, считая пролеты, и вдруг подумала: Богдану бы здесь не понравилось.

Эта мысль странным образом успокоила.

Инна Львовна ждала нас у открытой двери. Невысокая женщина лет шестидесяти, седые волосы собраны в узел, на носу очки, в руке связка ключей.

— Вы Виолетта?

— Да.

— А это группа поддержки?

— Почетный караул, — сказала Ника.

Инна Львовна посмотрела на нее поверх очков.

— С чувством юмора. Хорошо. При разводе пригодится.

Серафима тихо кашлянула, чтобы не рассмеяться.

Квартира была маленькой.

Очень.

После дома Богдана она казалась почти игрушечной: узкая прихожая, кухня, где два человека уже становились толпой, комната с одним окном, старый шкаф, диван, письменный стол у стены. На полу паркет с царапинами. В углу — батарея, покрашенная белым столько раз, что ее ребра стали мягкими. Из окна виднелся двор с голыми деревьями, детской площадкой и бельевыми веревками между балконами.

— Ремонт не дизайнерский, — сказала Инна Львовна. — Зато трубы новые, окна не дуют, соседи приличные, кроме пианистки снизу. Она играет этюды, когда нервничает. Нервничает часто.

Я прошла к окну.

На подоконнике стоял тот самый пустой глиняный горшок.

— Его можно оставить? — спросила я.

Инна Львовна посмотрела на горшок.

— Можно. Предыдущая девочка базилик выращивала. Базилик не выдержал ее жениха.

Ника не выдержала и фыркнула.

Я провела пальцем по подоконнику. На нем осталась тонкая полоска пыли.

Не безупречно.

Не дорого.

Не мое еще.

Но здесь была дверь, которую я могла закрыть изнутри.

И никто не знал, какой чай мне «как обычно».

— Я беру, — сказала я.

Серафима повернулась ко мне резко.

— Ты уверена?

Нет.

Конечно, нет.

Но иногда уверенность приходит слишком поздно, а ключи нужны сегодня.

— Да.

Инна Львовна кивнула так, будто ничего другого и не ожидала.

— Тогда документы. Паспорт есть?

Паспорт был в сумке. Деньги — на карте, часть моих личных накоплений, о которых Богдан, кажется, не думал всерьез. Или думал, что они слишком малы, чтобы что-то изменить. Залог показался огромным, когда я подтверждала перевод. Не потому что сумма была неподъемной, а потому что это был первый крупный платеж не в нашу жизнь, не в его дом, не в прием, не в чужой подарок.

В мою дверь.

Когда Инна Львовна передала мне ключи, они легли на ладонь тяжело и звонко.

Три ключа на простом металлическом кольце.

Ника смотрела на них так, будто мне вручили корону.

— Ну что, — сказала она. — Теперь ты женщина с собственной крепостью и невменяемой пианисткой снизу.

— Сначала женщина с голым матрасом и пустым холодильником, — поправила Серафима. — Едем покупать самое необходимое.

Инна Львовна уже собиралась уходить, но задержалась у двери.

— Виолетта.

Я повернулась.

— Да?

— Первую ночь всегда неприятно. Даже если квартира хорошая. Не пугайтесь. Стены должны привыкнуть к вам, а вы к ним.

Слова были странные.

Но я поняла.

— Спасибо.

— И замок я поменяю завтра. На всякий случай.

Ника торжественно сказала:

— Инна Львовна, выходите за нас всех.

— Я уже была замужем, мне хватило, — ответила та и ушла.

Мы остались втроем посреди моей новой квартиры.

Моей.

Слово пока не держалось на стенах. Соскальзывало. Сомневалось. Но я все равно попробовала произнести его про себя еще раз.

Моя квартира.

Моя дверь.

Мой ключ.

Потом началась суета.

Серафима составила список: постельное белье, полотенце, чайник, чашка, тарелка, сковорода, лампа, мусорные пакеты, губки, средство для пола, еда на два дня. Ника добавила: «нормальное зеркало, потому что в этом отражаешься как человек в процессе судебной экспертизы».

— Зеркало потом, — сказала Серафима.

— Нет. Женщина после развода должна видеть себя в хорошем свете.

— Женщина после развода сначала должна есть.

— Это не противоречит зеркалу.

Я слушала их спор и вдруг почти смеялась. Не потому что было легко. Потому что они обе так упорно занимали пространство вокруг меня жизнью, что боли приходилось отодвигаться, чтобы дать им место.

Мы купили слишком много и все равно забыли соль.

Пакеты заняли полкухни. Ника первой открыла окно, впустила холодный воздух и сказала, что теперь квартира перестала пахнуть «чужой биографией». Серафима вымыла стол, плиту и раковину так яростно, будто оттирала с них мое прошлое. Я застелила диван новым бельем. Простыня легла криво, угол все время выскакивал, и я вдруг разозлилась на нее сильнее, чем на Богдана за весь день.

— Да что с тобой не так? — сказала я простыне.

Ника застыла с пакетом гречки в руках.

— С простыней или с нами всеми?

Я села на диван и начала смеяться.

Сначала тихо. Потом сильнее. Потом смех сорвался в плач так резко, что я сама испугалась.

Серафима сразу оказалась рядом.

— Все. Дыши.

— Я не могу застелить диван, — выговорила я сквозь слезы. — Мне тридцать три, я не могу нормально застелить диван в собственной квартире.

Ника села с другой стороны.

— Это не диван. Это символ. Символы всегда ведут себя как сволочи.

Я плакала и смеялась одновременно.

Плакала из-за дивана, из-за дома, из-за ключей, из-за Богдана, из-за Ренатыных серег, из-за мамы, которая спросила бы, тепло ли мне, из-за того, что в холодильнике лежал один сыр, два йогурта и пакет яблок, и это почему-то казалось началом взрослой жизни, которую я уже должна была давно уметь.

Серафима молча перестелила простыню.

Ровно.

Без комментариев.

За это я любила ее особенно.

Вечером они не хотели уходить.

— Я останусь, — сказала Ника. — У меня завтра поздняя смена.

— Нет.

— Вита.

— Нет. Я должна хотя бы попробовать.

Серафима посмотрела на меня внимательно.

— Одна ночь. Телефон не выключать. Если станет плохо — звонишь. Не героически молчишь, не воспитываешь характер, не доказываешь стенам, что ты сильная. Просто звонишь.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Ника обняла меня у двери так крепко, что я охнула.

— Если он приедет, я его...

— Ника.

—