Сестра печали и другие жизненные истории - Вадим Сергеевич Шефнер

Интересно наблюдать человека, когда он думает, что его никто не видит. У многих при этом можно заметить совсем другое выражение лица, и наблюдать это не всегда приятно. Но Шурочка и наедине была такой же, как с нами. Я видел, как с веселой серьезностью она оглядела все, что было вокруг нее, потом улыбнулась и стала исправлять разрушенное.

Я лежал и ждал, когда она кончит. Я ждал, когда она уйдет, чтобы снова все разрушить. Дело у нее подвигалось медленно, некоторые камни откатились далеко, и ей тяжело было таскать их наверх, но она их все-таки таскала и скрепляла глиной, еще не успевшей высохнуть.

Руки у нее были вымазаны в глине, и зеленая лента, которая у нее сползала с головы и которую ей приходилось поправлять, тоже была вымазана в глине.

Мне вспомнилось, что в тот день, когда я впервые увидел Шурочку, ее лента тоже была выпачкана глиной, и мне почему-то стало не по себе, и мой поступок стал мне казаться не совсем хорошим.

Еще я вспомнил, какое бледное и милое лицо у нее было в тот день, когда мы с Колькой навестили ее во время болезни, и мне стало совсем грустно.

А она все возилась внизу с этим желобом, и я видел, что ей это тяжело, но ничего не мог сделать. Сойти к ней – это значило признаться в том, что виновник разрушенья – я.

Стараясь не глядеть на Шурочку, я лег на спину и смотрел в небо, но оно было раскаленное и тусклое, и смотреть на него было больно. Горький дым горящего торфа стлался надо мной, и, кроме неба и дыма, ничего не было.

Посмотрев вниз, я увидал, что Шурочка возится с большим камнем, и видно было, что поднять его ей не удастся.

Тогда я не выдержал, встал и спустился к ней по откосу. Она даже не удивилась мне, а когда я сказал ей, что это Колькина работа и я ее разрушил, она только спросила меня: «Зачем?» – но я промолчал.

Теперь я подтаскивал камни, а Шурочка скрепляла их глиной.

Когда все было кончено и вода снова побежала по желобу к лужам, тогда мы пошли домой.

– Я бы все равно проиграл пари, – сказал я Шурочке, когда мы ступили на шоссе. – Смотри направо.

Справа на небо наплывала туча, она была большая и темная и двигалась быстро, вырастая на глазах у нас. Теперь она казалась такой же огромной и тяжелой, как земля, и небо между тучами и землей было зажато как бы в гигантские, неуклонно сдвигающиеся клещи.

Туча догнала нас и закрыла над нами солнце. Мы шли, шли по старому шоссе, и гром гремел прямо над нами, и прямо над нами ломались фиолетовые клинки молний, а когда мы перешли мост, тогда на нас упали первые капли дождя, первого дождя за это жаркое лето.

День чужой смерти[14]

Мы жили в помещении монастыря. Еще год тому назад его занимали монахи, но теперь здесь был детский дом. В монастырской церкви еще шла служба, и одно время мы ходили туда воровать свечки, но потом нас перестали туда пускать.

Сразу же за монастырем начиналось кладбище. Оно подступало к самым окнам заднего флигеля. Это было бедное кладбище захолустного городка, и памятников там было мало, а склепов и совсем не было.

Некоторые могилы были без крестов, потому что зимой на городок наступали белые, и не было подвоза дров, так что приходилось топить печи крестами. Одно время у нас даже были выделены дежурные по пилке и колке крестов, они так и назывались – дежурными по крестам.

Как я ни увиливал, но и мне раз пришлось быть дежурным, да еще в паре с Колькой Ситниковым, который был еще ленивее меня. Помню, как мы бродили, взяв топор и пилу, по кладбищу в поисках староверских крестов. Староверские кресты были лучше других – они были больше, суше, на них было много всяких перекладин, и кололись они легко.

Но когда мы нашли целую группу таких крестов, нам захотелось курить, мы сели на чью-то заснеженную могилу, закурили, и Колька сейчас же начал скулить, что он сбежит из этого детдома, потому что здесь хуже всего. Колька бывал во многих детдомах и всюду ему нравилось, а здесь не детдом, а приют. Даже заведующий какой-то допотопный, а уж про экономку и говорить нечего – в других детдомах давно и названия такого нет, а есть завхозы. Да и воспитатели здесь те же, что до революции были. Вообще всё здесь по-старому. Кое-как мы все-таки встали и принялись за работу. Мы быстро напилили и накололи дров, но потом чуть не подрались, потому что каждый хотел носить дрова в спальни – туда ближе. Тогда я содрал с какого-то креста круглый образок, и мы условились, что там, где святой, – орел, а там, где пусто, – решка.

Мы разыграли, кому носить дрова в спальни, а кому – на кухню. Мне не повезло, и мне пришлось нести несколько вязанок на кухню, но там-то я и увидел в первый раз Лелю Голубеву. Она совсем недавно попала в детдом, и это было ее первое дежурство по кухне. Она ничего не умела, и все над ней смеялись. Ей еще не выдали детдомовской одежды, и на Леле было клетчатое фланелевое платье, рукава которого на локтях были здорово протерты. Видно было, что она всего здесь смущается, и мне было жаль ее. Но помочь я ничем не мог.

Теперь был июнь, и из окна лазарета, где я лежал, были видны поросшие травой могилы, кусты сирени, и слышно было, как воркуют голуби на крыше и как перекликаются ребята, играя в «казаки-разбойники» на другом конце кладбища. Моя койка была у самого окна, а справа от меня лежал Колька Ситников, – простуда его давно прошла, но он третий день натирал подмышки солью, чтобы поднять температуру. Ему нравилось лежать в лазарете, потому что здесь лучше кормили и ничего не заставляли делать. Даже хрип задыхающегося Чуваша не мог его выгнать отсюда.

На третьей койке лежал Бабушка, прозванный так за вкрадчивую речь и старообразную физиономию. Во время дежурства по кухне он украл из котла кусок мяса, съел его и был избит ребятами. Сейчас он болел поносом. Но нам его не было жалко.

Четвертая койка была свободна, а