Сестра печали и другие жизненные истории - Вадим Сергеевич Шефнер

на последней койке, у самой печки лежал Чуваш. Он все время громко хрипел, и по всему было видно, что он медленно, но верно задыхается. Я и до сих пор не знаю, чем он болел, но я никому бы не пожелал болеть так.

Две ночи мы из-за него не спали.

Иногда его хрип становился таким громким, что нам делалось страшно, и мы шли в уборную, вынимали папиросы, спрятанные за печку, и курили, и смотрели на стены, где еще от монахов остались похабные рисунки и надписи, выведенные над ними славянскими буквами.

Потом мы возвращались и стучали в дверь к сиделке. Она выходила заспанная, еще пахнущая постелью, и, не надевая туфель, шла к койке Чуваша, оставляя следы потных ступней на линолеумной дорожке.

Она приносила шприц и делала укол в руку Чуваша, и на время он успокаивался.

Был полдень. В окно доносился запах сирени и нагретой травы, и кресты стояли, не бросая тени. Было слышно, как воркуют голуби и как они прогуливаются по ржавому карнизу, тихо стуча лапками.

На подоконнике сидела кошка Фенька; ей лень было отцепить бумажку, нацепленную ей Колькой на хвост, и она сидела, жмурясь и мурлыча и изредка вздрагивая, когда голуби пролетали близко.

Мы с Колькой сидели на своих койках и смотрели в окно. Нам были видны кресты, сирень и площадка для игры в рюхи – кусок земли, отвоеванный у мертвых. Недавно там тоже были могилы, но их срыли, землю утрамбовали, и получилась хорошая площадка.

Сейчас там начинался урок гимнастики. Сметана – воспитатель, прозванный так за седые волосы, пришел на площадку и скликал ребят. Но на гимнастику ходили только девчонки, а из ребят те, кто потрусливее. Мы-то всегда отлынивали от этого дела. Сейчас нам и отлынивать не надо было. Мы сидели на своих койках в лазарете и плевать хотели на гимнастику.

Когда Сметане удалось кое-кого собрать, он их всех построил в ряды, и все махали руками под его команду и ходили гуськом. Леля Голубева тоже ходила, и тоже махала руками, и все делала, как полагается, но у нее получалось красивее.

Мне казалось, что лучше ее и на свете нет, и мне казалось, что она это знает, и все знают.

Все подымали руки до уровня плеч и потом опускали их, и кресты кладбища стояли, вытянув перекладины, как руки, и казалось, перекладины тоже должны подыматься и опускаться по команде Сметаны. Но многим уже надоела гимнастика, и ребята постепенно смывались, благо кусты были близко, и вскоре Сметана сказал, что урок кончен. Потом все подходили к нашему окну и спрашивали, умер Чуваш или еще нет. Это девчонки. А ребята больше интересовались Бабушкой и советовали нам с Колькой отвесить ему батух.

Потом к нам пришла сиделка и сказала, что нечего нам мучить кошку.

Вслед за сиделкой пришел городской доктор – своего врача у детдома не было, – и они долго возились около Чуваша, но, видно, у них ничего не выходило, и тогда доктор ушел, а сиделка принесла трехстворчатую ширму и огородила ею койку Чуваша. Тогда мы спросили сиделку, скоро ли умрет Чуваш, но она ответила, что это не наше дело.

Вечером девчонки принесли Чувашу блинов. Муку они где-то достали сами, а пекли блины дежурные по кухне.

Блины положили на столик у койки Чуваша и сказали ему, чтобы он их ел. Но Чуваш последние дни вообще ничего не ел, а блинов и подавно есть бы не стал.

Настал вечер, и мы молча легли на койки, но нам не спалось. Тогда Бабушка, думая, что мы спим, встал и, озираясь на нас, пошел к койке Чуваша. Колька молча показал ему кулак, и Бабушка, тоже молча, вернулся на свою койку.

Вскоре он заснул.

Был поздний вечер, из окна тянуло сыростью. Я закрыл окно и решил заснуть. Чуваш хрипел, но я все-таки заснул. Мне снилось, что я иду куда-то по густой траве, потом снилась река, и вода в реке была такая прозрачная, что на дне был виден каждый камень.

Потом мне снилась Леля, но тут Колька разбудил меня и предложил съесть блины, но я отказался.

Колька долго уговаривал меня, но я не хотел. Я и сам знал, что Чувашу они не нужны, но мне просто не хотелось есть.

Колька один съел все блины, и мы опять хотели заснуть, но Чуваш начал громко хрипеть, и Колька сказал, что ему что-то страшно становится.

– Мне тоже что-то страшно стало, – сказал я. – Вдруг он сейчас умрет?

Мы замолчали.

Чуваш хрипел все громче.

Я встал и прибавил огня в ночнике, и фитиль начал коптить. Копоть оседала на подушки, но нам было уже страшно убавить огонь.

Мы сидели рядом на койке, накинув на плечи одеяла, и Бабушка тоже подошел к нам и сел.

За окном клубился белый туман, и в лунном свете маячили кресты; их подножия тонули в тумане, и казалось, кресты висят в воздухе.

Дальше, в глубине кладбища, туман был гуще, и некоторые кресты были задрапированы в белые складки тумана, а местами полосы тумана, как полотенца, висели на темных перекладинах крестов.

Мы сидели все трое рядом, тесно прижавшись друг к другу. Я старался думать о чем-нибудь дневном: о солнце, о рыбной ловле, о завтрашнем обеде. Но все равно было страшно.

Тогда я стал думать о Леле, и стало не так страшно, но тут Чуваш захрипел сильнее прежнего, и мы, не сговариваясь, встали с койки и пошли в уборную, и опять там курили и разглядывали рисунки. Но потом нам стало холодно, и мы решили вернуться в палату.

Когда мы вернулись в палату, Чуваш хрипел нестерпимо громко, и слышно было, как он ворочается и корчится. Потом он начал биться на своей койке, и ширма упала. При коптящем свете ночника мы увидели, как умирает Чуваш.

Изо рта у него пошла кровь, густая и темная, как деготь, но он все еще продолжал жить.

Мы стояли и не знали, что нам делать. Наконец он умер, и мы увидели, как хлопья сажи от коптящего ночника ложатся, точно черный снег, на его лицо и на недвижные белки.

Тогда мы побежали из палаты, роняя одеяла, накинутые на плечи.

Мы разбудили весь дом, а потом нас уложили спать наверху, и когда мы проснулись, было светло, пахло сиренью и было слышно, как воркуют голуби на крыше.

Через день хоронили Чуваша. Ночью шел дождь, но к утру