Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

связи с византийской церковью) «противопоставить церковному авторитету Константинополя церковный авторитет Иерусалима» (ИРЛ, с. 85). Это курьезное (в Иерусалиме тогда сидел латинский патриарх) мнение служит разве что яркой иллюстрацией сложности проблемы, но и в нем есть рациональное зерно — мысль, что миссию Даниила, если уж искать за ней политические цели, совершенно необязательно связывать с дипломатией именно киевского князя. Представление о черниговском происхождении Даниила общепринято; неоднократные сравнения Иордана со Сновом, впадающим в Десну чуть выше Чернигова («Всем же есть подобен Иордан к реце Сновьстей» и т. п.: Веневитинов, 1883—1885, с. 45-46), указывают на то, что монастырь, в котором игумен Даниил, находился, вероятно, не так далеко от самого стольного города Черниговского княжества. В этой связи имело бы смысл обратить внимание на кое-какие данные о ближневосточных связях черниговских князей XII в.

В «Киево-Печерском патерике» читаем, что один из сыновей черниговского князя Давыда Святославича (1097—1123) Святослав (Святоша-Николай) «имяше ... еще в княжении сыи, лечьца хытра вельми, имянем Петра, родом сурянина (выделено нами. — А. Н.)»; после вступления Святоши в Печерский монастырь этот врач-сириец перебрался вслед за князем в Киев и долгое время безуспешно уговаривал его оставить монашество как род подвижничества, не подобающий княжескому достоинству (Абрамович, 1911, с. 83-85, 183: слово 20). Это известие, любопытное уже само по себе, обретает дополнительную весомость, если вспомнить, что именно князь-инок Николай-Святоша заказал некоему Феодосию Греку (вероятно, тому самому «Феодосу», который несколько позднее, в 1148—1156 гг., известен в качестве настоятеля Киево-Печерского монастыря: ПСРЛ, 1, стб. 345-346; 2, стб. 366) перевод послания папы св. Льва Великого (440—461) константинопольскому патриарху Флавиану (446—449) о ереси Евтихия, о чем сообщается в предисловии к самому переводу (Бодянский, 1848, с. 1-4 слав. пагин.). С этим практически не изученным памятником, сохранившимся в единственном пергаменном списке XV в., связано немало загадок. Ясно, что перевод был осуществлен незадолго до смерти князя-заказчика (в послесловии «благородному и христолюбивому князю Святоше» уже провозглашается «вечная память»: там же, с. 21-22 слав. пагин.), случившейся в 1141/2 г.[64] Но непонятно, что именно побудило Николая-Святошу обратиться к памятнику христологических споров середины V в.? В тексте нет ни малейшего намека на какие-либо актуальные древнерусские ереси. Почему греческий оригинал (Феодосий переводил «от грьчскаго словеньскы») пришлось нарочно для этой цели выписывать из Рима (!) («... дело, еже от Рима твоея веры ради к нам прииде», — замечает переводчик, обращаясь к князю-заказчику)? Ведь послание папы Льва Великого вошло в деяния IV вселенского собора в Халкидоне и потому, надо думать, было в библиотеке Киевской митрополии. Какова природа связей Николая-Святоши с Римом? Общие соображения, вроде того, что современник Святоши волынский князь «Изяслав Мстиславич был дружески настроен в отношении Рима» (Подскальски, 1996, с. 297, примеч. 779), вряд ли можно признать в данном случае удовлетворительными; не менее тесные контакты с католическим Западом, прежде всего с польским князем Владиславом II (1138—1146), имел в то время и киевский князь Всеволод Ольгович (1139—1146), двоюродный брат Николая-Святоши (ПСРЛ, 2, стб. 308, 313; Пашуто, 1968, с. 153-155).

Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что один из главных документов исторической полемики против монофизитства был почему-то актуален для черниговского князя, постриженика Печерского монастыря, в первой половине XII в. «Лечец-сурянин» Петр, судя по имени, был христианином, а стало быть, с большой долей вероятности, якобитом, т. е. представителем западносирийской монофизитской церкви, которая при арабах имела даже своего патриарха в Антиохии, но при крестоносцах всячески третировалась (якобиты, в отличие от других монофизитов — армян, не допускались ко Гробу Господню). При этом дружба-вражда Николы-Святоши и «сурянина» Петра не могла стать непосредственной причиной интереса князя к антимонофизитской литературе, так как перевод послания папы Льва I был заказан князем много спустя после смерти Петра, которого князь пережил на 30 лет (Абрамович, 1911, с. 85). Следовательно, сирийско-якобитский «раздражитель» в окружении Николая-Святоши, Святослава Давыдовыча Черниговского, был устойчивым, что заставляет предполагать какие-то его (или черниговских Святославичей в целом) более или менее постоянные контакты со средой сирийских монофизитов.

Может сложиться впечатление, что наши умозаключения, сколь бы увлекательны они ни были, ведут в тупик, ибо для ответа на естественный вопрос, что же это были за контакты, данных не видно. Однако это не совсем так. Обратим внимание на одно интересное известие «Славянской хроники» Арнольда Любекского (ум. в 1211/4 г.), до сих пор, насколько нам известно, в науке вообще никак не комментировавшееся. Мы имеем в виду подробный рассказ о паломничестве в Иерусалим в 1172 г. саксонского герцога Генриха Льва (1142—1180), главы рода Вельфов, грозного соперника императора Фридриха Барбароссы. Рассказ открывает «Хронику» и заключает в себе такие подробности, которые, несмотря на частые искажения имен собственных, могли быть почерпнуты только у очевидца событий. Независимо от того, был ли им сам Арнольд, как иногда считают, или он воспользовался информацией, полученной у своего священноначальника Генриха, любекского епископа в 1172/3—1182 гг., имя которого не раз упомянуто в тексте среди участников паломничества, повествование Арнольда Любекского в данном случае следует признать вполне достоверным.

Интересующий нас эпизод заключается в следующем. Когда на обратном пути из Палестины Генрих Лев на кораблях прибыл в Тарс, к нему явились посланцы сельджукского султана Килидж-Арслана II (1156—1188/92), предлагая безопасный путь через владения своего господина. Через три дня неподалеку от Ираклии состоялась встреча герцога с самим иконийским султаном, «который обнял и расцеловал его, говоря, что они — кровные родственники» («... amplexans et deosculans eum, dicens, eum consanguineum suum esse»). На вопрос герцога, сколь близко их родство, султан рассказал ему следующее: «Некая знатная дама из Немецкой земли вышла замуж за короля Руси, который родил от нее дочь, чья дочь оказалась в нашей земле — от нее-то я и происхожу» («Quedam nobilis matrona de terra Theutonicorum nupsit regi Ruthenorum, qui genuit ex ea filiam, cuius filia devenit in terrain nostram, de qua ego descendi»: Am. Lubec. I, 9, p. 23-25; более пространный фрагмент этого довольно колоритного рассказа с русским переводом см.: Назаренко, 2000б, с. 255-256).

Единственное, чем до сих пор ограничилась историческая наука в отношении приведенного рассказа, — это брошенное мимоходом замечание, что приведенная у Арнольда генеалогия, «вероятно, вымышлена. Нет никаких материалов, которые позволили бы ее проверить» (Свердлов, 2, с. 364, примеч. 13; предложенный в этом издании [там же, с. 361-362] перевод отрывка из «Хроники» Арнольда страдает досадной неточностью, причем в наиболее существенной для историка-русиста части: матерью иконийского султана здесь названа не внучка, а дочь «короля