Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Всеволодовича; источник же известия о крестовом походе А. А. Шахматов определить затруднялся (там же, с. 288). Известие это нельзя не сопоставить с показанием родственной «Суздальской летописи» по Лаврентьевскому списку, которое непосредственно предшествует сообщению о кончине великого князя Константина (эта статья 6726 г. является ультрамартовской: Бережков, 1963, с. 105): «Того же лета (1217/8 мартовского года. — А. Н.) приде епископ Полотьскыи из Цесаряграда к великому князю Костянтину Володимерь, ведыи его любовь и желанье до всего Божественаго церковнаго строенья ... и принесе ему етеру часть от Страстии от Господень ... и мощи святаго Логина мученика сотника, святеи его руце обе, и мощи святыя Марья Магдалыни»; Константин «с радостью великою» поместил святыни в Вознесенском монастыре перед Золотыми воротами (ПСРЛ, 1, стб. 441). Что делал полоцкий епископ в Константинополе, где уже тринадцать лет хозяйничали крестоносцы? Почему его обратный путь пролегал через Владимир Кляземский? Летопись не дает ответа. Но если принять во внимание традиционный галицко-суздальский союз, если учесть, что именно в это время смоленские Ростиславичи (давние оппоненты суздальских Юрьевичей) готовили отвоевание Галича, где с 1214 г. сидел венгерский королевич Кальман, сын Андрея II (Галич, действительно, был в 1219 г. взят войсками Мстислава Мстиславича Удалого) (Пашуто, 1968, с. 246-247), то владимиро-суздальское «эхо» галицких симпатий к крестоносцам не будет совсем неожиданным. Мы, конечно, поостережемся утверждать, что полоцкий владыка стал послом Андрея II к Константину Всеволодовичу, — для этого данных недостаточно, хотя надо учесть, что венгерский король свой поход в Святую Землю связывал между прочим с надеждами занять константинопольский престол Латинской империи (с 1215 г. Андрей был женат вторым браком на Иоланте, дочери императора Латинской империи Пьера II де Куртенэ, летом 1217 г. попавшего в плен к Феодору Дуке Комнину [1215—1230], правителю Эпира, откуда он так и не вернулся; сыновья Пьера II были к тому времени еще детьми). Но одно можно сказать с достаточной определенностью: связи Руси со Святой Землей не исчерпывались паломничествами, а имели и политическую сторону. Это обстоятельство заставляет задуматься над возможной дипломатической подоплекой также и других связанных с нашей темой сюжетов. И тут настает пора вернуться к паломничеству игумена Даниила.

«Хожение» Даниила — памятник, бесспорно, уникальный как по ценности содержащейся в нем исторической, церковно-археологической и прочей информации, так и по своим литературным достоинствам, и потому обсуждать его можно с разных точек зрения. Здесь мы зададимся только одним вопросом: были ли у миссии игумена Даниила какие-либо иные цели, помимо чисто паломнических? И если да, то каковы они? Эта сторона дела в довольно обильной литературе, посвященной «Хожению», затрагивается не часто. Между тем давно замечено, что положение и поведение Даниила в Святой Земле, насколько они отразились в его сочинении, далеко выходили за рамки приличествовавших просто паломнику, пусть даже и монастырскому настоятелю. Даниил дважды удостоился аудиенции у иерусалимского короля Балдуина I (1100—1118) («познал мя бяше добре и люби велми», — не без гордости замечает об этом автор «Хожения»), который не раз оказывал ему и другие знаки исключительного внимания. Так, в Великую субботу во время шествия ко храму Гроба Господня король «игумену святаго Савы и мне худому близь себе поити повеле, а иным игуменом и черньцем всем повеле пред собою поити, а дружине своеи повеле позаду поити»; Даниилу было разрешено осмотреть башню («столп») Давида — цитадель и арсенал Иерусалима, который «блюдуть ... вельми и не дадять влести никому же вонь лапь (т. е. просто так, без особого дозволения. — А. Н.); мне же худому, недостойному пригоди Бог в столп-от святыи, одва могох ввести с собою единаго Издеслава (одного из своих спутников. — А. Н.)»; по Палестине русский игумен путешествовал под охраной то войск Балдуина, то (в окрестностях Вифлеема) «старейшины срациньского» «со оружием», который вряд ли бы стал опекать Даниила без приказа свыше (очевидно, речь идет об одном из мусульманских вассалов иерусалимского короля) (Веневитинов, 1883—1885, с. 25-26, 81, 92-93, 127-132). Подобные наблюдения наводили некоторых исследователей на мысль, что тогдашний киевский князь Святополк Изяславич (1093—1113) использовал паломничество Даниила в дипломатических целях, а Балдуин был якобы заинтересован в политической или материальной поддержке Руси (см., например: Данилов, 1954, с. 92-94; Водовозов, 1962, с. 16-34; Глушакова, 1963, с. 79-87), что-де неудивительно ввиду ее «широкого участия в средиземноморской политике» (Пашуто, 1968, с. 141-142). Такого рода догадки сильно выиграли бы, будь они хоть немного конкретнее. Понятно, что для этого нужны новые данные. Попытаемся представить их.

В свое время Д. С. Лихачев высказал предположение, что за путешествием Даниила кроется инициатива черниговских князей, которые якобы пытались в борьбе с Владимиром Мономахом (опиравшимся на свои связи с византийской церковью) «противопоставить церковному авторитету Константинополя церковный авторитет Иерусалима» (ИРЛ, с. 85). Это курьезное (в Иерусалиме тогда сидел латинский патриарх) мнение служит разве что яркой иллюстрацией сложности проблемы, но и в нем есть рациональное зерно — мысль, что миссию Даниила, если уж искать за ней политические цели, совершенно необязательно связывать с дипломатией именно киевского князя. Представление о черниговском происхождении Даниила общепринято; неоднократные сравнения Иордана со Сновом, впадающим в Десну чуть выше Чернигова («Всем же есть подобен Иордан к реце Сновьстей» и т. п.: Веневитинов, 1883—1885, с. 45-46), указывают на то, что монастырь, в котором игумен Даниил, находился, вероятно, не так далеко от самого стольного города Черниговского княжества. В этой связи имело бы смысл обратить внимание на кое-какие данные о ближневосточных связях черниговских князей XII в.

В «Киево-Печерском патерике» читаем, что один из сыновей черниговского князя Давыда Святославича (1097—1123) Святослав (Святоша-Николай) «имяше ... еще в княжении сыи, лечьца хытра вельми, имянем Петра, родом сурянина (выделено нами. — А. Н.)»; после вступления Святоши в Печерский монастырь этот врач-сириец перебрался вслед за князем в Киев и долгое время безуспешно уговаривал его оставить монашество как род подвижничества, не подобающий княжескому достоинству (Абрамович, 1911, с. 83-85, 183: слово 20). Это известие, любопытное уже само по себе, обретает дополнительную весомость, если вспомнить, что именно князь-инок Николай-Святоша заказал некоему Феодосию Греку (вероятно, тому самому «Феодосу», который несколько позднее, в 1148—1156 гг., известен в качестве настоятеля Киево-Печерского монастыря: ПСРЛ, 1, стб. 345-346; 2, стб. 366) перевод послания папы св. Льва Великого (440—461) константинопольскому патриарху Флавиану (446—449) о ереси Евтихия, о чем сообщается в предисловии к самому переводу (Бодянский, 1848, с. 1-4 слав. пагин.). С этим практически не изученным памятником, сохранившимся в единственном пергаменном списке XV