Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

этими интересными текстами возникает ряд вопросов, в том числе и общего характера. За что велел налагать «опитемью» Нифонт? Вряд ли за само намерение отправиться к святым местам. Следовательно, паломничество рассматривалось в народе как средство покаяния, которое владыка призывал заменить более обычной епитимией. Паломничества преследовали и душеполезные цели: там было легче «добру быти», чем здесь («cде»). Далее, что за «рота» (клятва) имеется в виду? Данный по тем или иным причинам (например, в благодарность за исцеление или, как сказано, в знак покаяния) молитвенный обет паломничества ко святым местам? Едва ли. Трудно думать, что подобные обеты могли иметь характер заметного социального явления, способного вызвать опасения со стороны церковных властей. Скорее всего, под «ротою» здесь следует понимать ту взаимную клятву, которая обычно скрепляла более или менее большие группы людей, отправлявшихся в дальний и опасный путь, превращая их в сплоченные коллективы — «дружины» вроде той, о какой упоминает игумен Даниил, говоря о своих спутниках (Веневитинов, 1883—1885, с. 136). Эта «рота» хорошо описана в былине о «Сорока каликах со каликою», где члены братчины «калик перехожих» перед отправлением в путь дают «заповеди» взаимопомощи и полного подчинения «атаману»: «И в том-то ведь заповедь подписана, // Белые рученьки исприложены» (Срезневский, 1861, с. 188-189). Именно такие спаянные «заповедью» «дружины», члены которых на годы бросали на родине семьи и хозяйства, превращая порой паломничество в своего рода профессию (вроде упомянутого Добрыней-Антонием «Леонтия попа»: см. ниже), и вызывали раздражение Нифонта Новгородского, владыки властного и принципиального, судя по его поведению в «деле» митрополита Климента Смолятича.

Наконец, следует отметить и один более общий момент. Новгородские священнослужители XII в. были отнюдь не одиноки в своем, мягко говоря, осторожном отношении к паломническому энтузиазму. Позиция церковных авторитетов здесь никогда не была однозначной. С одной стороны, «в иномь месте на земли ничьто же ... Иерусалима съде несть чьстьнее», как читаем в «Афанасьевых ответах» (компиляции из высказываний св. Афанасия Александрийского и преп. Анастасия Синаита) в «Изборнике 1076 г.» (Изб. 1076, л. 117). Поэтому неудивительно, что тот же игумен Даниил не устает благодарить Бога, сподобившего его «толику благодать видети, и походити по святым сим местом, и исполнити ми желание сердца моего» (Веневитинов, 1883—1885, с. 1-2, и др.). Вспомним и душевный порыв юноши Феодосия, будущего подвижника печерского. С другой же стороны, уже в древней церкви высказывались сомнения в пользе паломничеств, в том числе и именно в Иерусалим (Kötting, 1950, s. 421-426; Подскальски, 1996, с. 318-320). Популярный на Руси болгарский писатель Х в. Козма Пресвитер, обращаясь в своей «Беседе на новоявившуюся ересь Богумилу», правда, только к монахам, убеждал их не мечтать о паломничествах в Иерусалим: «О мятущих ся черньцах ... Друзии же ... отходят в Иерусалим, инии же в Рим и в прочая грады, и тако мятуще ся възвращают ся в домы своя, кающе ся безумнаго труда»; и далее: «... и не дажь воля на сердци си взискати Рима, ни Ерусалима, но преданыя ти молитвы игуменом творя, пребывай в кельи своеи. И ту ти сущу сам Господь Исус Христос с Отцем Своим и с Святым Духом придет» и т. д. (Бегунов, 1973, с. 351, 359-360). Прелесть перемены благодатных мест могла заслонить необходимость внутренней духовной работы. Этот соблазн был очевиден и Даниилу: «Мнози бо доходивше святых сих мест и святый град Иерусалим и възнесшеся умом своим, яко нечто добро створивше, и погубляють мзду труда своего» (Веневитинов, 1883—1885, с. 3). Поликарп, один из авторов «Киево-Печерского патерика», замечает: «И несмь николи же обходил святых мест, ни Ерусалима видех, ни Синайскиа горы, да бых что приложил к повести, яко же обычаи имуть хитрословесницы сим краситися. Мне же да не буди хвалитися, но токмо о святем сем монастыре Печерьском» и т. д. (Абрамович, 1911, с. 110: слово 32). Внешне перед нами самоуничижительное клише, но по сути — ироническая полемика с «хитрословесниками», которые не хотят «сде добры быти».

Итак, на Руси, как и на Западе, резкое оживление паломнического движения в Святую Землю было вызвано успехом первого крестового похода: оно как бы выплеснулось после долгой паузы, обусловленной экспансией турок-сельджуков, овладевших в 1070 г. также и Иерусалимом. В отличие от относительно лояльных к христианам арабов, сельджуки препятствовали паломничеству и активно притесняли местных христиан: так, патриарх иерусалимский Симеон II в 1084 г. был вынужден удалиться на Кипр. Собственно, ликвидация «сельджукского барьера» и была одним из мотивов крестового похода. В этой связи показательно, что первые сведения о древнерусских паломничествах в Иерусалим, опять-таки как и на Западе, появляются немедленно после его отвоевания крестоносцами. Мы имеем в виду вовсе не «Хожение» игумена Даниила, вернее — не только его, но и один источник немецкого происхождения, до сих пор в контексте исследуемой нами проблематики не привлекавшийся.

Автору этих строк посчастливилось ввести в отечественную науку крайне любопытный памятник, связанный с монастырем святого великомученика и целителя Пантелеимона в Кёльне и датируемый нами 20-ми гг. XII в., — «Чудо св. Пантелеймона о короле Харальде» (т. е. князе Мстиславе Владимировиче, старшем сыне Владимира Мономаха, носившем в честь своего деда по матери также англо-саксонское имя «Харальд»), дошедшее в составе более пространного сочинения в двух рукописях XII и XIII вв. «Чудо» повествует об исцелении Мстислава, подвергшегося на охоте нападению медведя, св. Пантелеимоном по молитвам его матери «королевы Гиды» — известной и по другим источникам первой жены Владимира Мономаха, дочери последнего англо-саксонского короля Харальда Годвинсона (погиб в 1066 г.), которая, как выясняется, поддерживала тесные контакты с кёльнским монастырем св. Пантелеимона, так что ее имя даже оказалось внесено в монастырский синодик (Coens, 1937, р. 264-267; Назаренко, 1993а, с. 65-78; см. также главу XIII). Нас в данном случае интересует только сообщение «Чуда», что благочестивая Гида еще до несчастья с сыном просила его «с миром и любовью отпустить ее в Иерусалим», на что Мстислав не соглашался. После того как раненому Мстиславу в видении является св. Пантелеимон с обещанием исцеления и князь, очнувшись, рассказывает об этом матери, та выражает уверенность, что «теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь тому препятствовать» («Ergo et ego Iherosolimam te non obsistente proficiscar...»). Мстислав в самом деле выздоровел, как с удовлетворением завершает свой рассказ автор «Чуда», известный богослов и проповедник Руперт из Дойца (Rupert von Deutz), а его «мать с радостию исполнила обет благочестивого паломничества»: «et mater fidelis peregrinationis votum gaudens adinplevit». Для