Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

мы видели, столь не хватало для реконструкции генеалогии др.-русск. паломьникъ. В южнорусских говорах, предшествовавших украинскому языку, др.-русск. *паломарь «паломник», вероятно, слилось со своим омонимом, дав уже упомянутое укр. паламар «пономарь». В севернорусских же диалектах развитие пошло по иному пути, и омонимия была преодолена с помощью образования морфологического дублета к *паломарь «паломник», возникновение которого было облегчено тем, что суффикс -(ь)никъ в роли форманта, образующего nomina agentium, был более популярен, чем его аналог -арь (это, впрочем, не исключало существования синонимических пар типа рыбьникъ : рыбарь: Срезневский, 3, стб. 208-209). Поэтому недаром др.-русск. паломьникъ можно застать только в памятниках севернорусского происхождения: Синодальной редакции «Устава Владимира» (Новгород) и «Суздальской летописи». В украинском эта лексема продолжения не имела (ср. в этом значении укр. прочанин ← проща «богомолье»; следовало бы обратить внимание в этой связи на «прощеника» в числе «церковных людей» в большинстве редакций «Устава») в отличие от белорус. паломнiк что также свидетельствует о вторичности варианта паломьникъ по отношению к обнаруженному нами варианту *паломарь и о его ареальном севернорусском распространении (от Полоцкой до Суздальской Руси).

Установив факт наличия в древнерусском языке слова *паломарь «паломник», заимствованного из среднелатинского, можно приблизительно определить и время этого заимствования. Древнерусская форма отличалась от своего латинского оригинала вставным -о-. Это значит, что ей предшествовала форма с редуцированным — *палъмарь. Следовательно, terminus ante quem для возникновения последней — время падения в древнерусском редуцированных в слабой позиции (иначе заимствование дало бы форму *палмарь, близкую к вариантам *палмарий, *палмарьникъ, существование которых допускал П. Я. Черных). Это время устанавливается с достаточной определенностью: к концу XII в. таких редуцированных не было уже во всех древнерусских диалектах (ДРГ, с. 20-29: автор раздела — В. В. Иванов; применительно к древненовгородскому диалекту, где берестяные грамоты дают дополнительный аутентичный материал, можно говорить о падении редуцированных в течение периода от 20-х гг. XII в. до 10-х гг. XIII в.: Зализняк, 1995, с. 47-52). Если, таким образом, др.-русск. *палъмарь возникло, с одной стороны, не позднее конца XII в., то с другой, — едва ли ранее начала этого столетия. Игумен Даниил в первом десятилетии XII в. еще не знал этого слова, судя по тому, что там, где оно было бы уместно, неизменно употреблял либо описательные выражения: «доходивше святых сих мест», «ходивше святаго града Иерусалима», «бесщисленное множьство народа, от всех стран пришелци», «вся дружина, русьстии сынове ... ногородци и кияне» и т. п. (Веневитинов, 1883—1885, с. 3, 130, 136; о том, что под «дружиной» имелись в виду именно спутники-паломники, см.: там же, с. 69, 79, 116, 122 и др.), либо слово страньникъ, страньныи: «... и ту опочивають странници» (у церкви св. Георгия близ Яффы), «... Асколон град, выходят бо оттуду срацини и избивают странныя на путех тех», «... село Скудельниче, еже его купиша ценою Христовою на погребение странным ... ту ся погребають страньни пришельци туне так» (там же, с. 13, 61; последний из приведенных примеров является отсылкой к Мф. 27, 7-10, где в славянском переводе также находим термин страньныи). Примерно в то же время (или четвертью века прежде) Нестор в своем «Житии преп. Феодосия Печерского», говоря о пришельцах из Святой Земли, тоже использовал, как мы помним, термин «страньници», «страньныи», т. е. тот самый, который, согласно результатам нашего анализа, предшествовал «паломнику» и в списке «церковных людей» «Устава Владимира». Поэтому мнение, будто др.-русск. паломьникъ берет начало от «Хожения» игумена Даниила (Seemann, 1970, s. XXX), — заблуждение. Это слово встречается у Даниила только в заглавии ряда списков второй редакции (по М. А. Веневитинову) не прежде конца XV в. («Паломник Данила мниха»: Веневитинов, 1883—1885, с. 1, примеч. 1), сравнение которой с заголовком в других редакциях («Житье и хоженье Данила» — первая редакция, «Книга, глаголемая странник» — третья и четвертая редакции) убеждает в том, что такое чтение не может быть первоначальным (текстологический обзор см.: Seemann, 1970, s. XXXI-XLI, здесь же [S. XXXVIII] и стемма редакций; о неустойчивости названий в средневековой литературе вообще см.: Лихачев Д. С., 1962, с. 135; применительно же именно к «Хожению» Даниила: Адрианова-Перетц, 1961, с. 249). Отсюда заключение: ср.-лат. palmarius проникает в древнерусский язык в XII в., вероятнее всего, — ближе к середине столетия.

Этот вывод не лишен культурно-исторического значения. Древнерусский язык оказывается единственным славянским языком, заимствовавшим латинский термин для обозначения паломника, причем как раз в XII в., когда паломническое движение в Святую Землю резко активизируется после захвата Иерусалима крестоносцами первого крестового похода летом 1099 г. и образования латинского Иерусалимского королевства. Это заимствование не было книжным — речь идет о слове живого разговорного языка, как о том красноречиво свидетельствуют современные производные от ср.-лат. palmarius — франц. paumier и итал. palmiere. Следовательно, русские люди не были тогда редкими гостями в Святой Земле, и древнерусская паломническая практика здесь носила достаточно массовый характер.

В этом отношении полученный результат вполне может служить лексикографической иллюстрацией как давно подмеченным, так и некоторым новым историческим данным об особой интенсивности русско-палестинских связей именно в XII в.

В древнерусских источниках непосредственных упоминаний о первом крестовом походе 1097—1099 гг. нет (что, возможно, отчасти объясняется временным падением интенсивности печерского летописания на рубеже XI–XII вв.). Не вызывает, однако, никакого сомнения, что о нем на Руси знали. Аллюзии на это событие находим в древнерусской литературе по меньшей мере дважды, причем оба раза в контексте антииудейской полемики. Одна из них попала в поле зрения историков давно. В летописном рассказе об «испытании вер» князем Владимиром «жидове козарьстии» (т. е. хазарские) в ответ на вопрос князя, по-прежнему ли земля их находится «в Иерусалиме», отвечают: «Разгневася Бог на отьце наше, и расточи ны по странам грех ради наших, и предана бысть земля наша хрьстияном» (ПСРЛ, 1, стб. 85-86; 2, стб. 73). Поскольку после взятия Иерусалима легионами Тита в 70 г. и особенно после поражения восстания 132 г., когда иудеям было запрещено ступать на землю Иерусалима, получившего новое римское название Элия Капитолина, «земля» иудеев была «предана» отнюдь не христианам, а язычникам-римлянам, то в процитированном месте летописи обычно видят намек на взятие Иерусалима крестоносцами в 1099 г. (Соловьев С. Μ., 1, с. 306, примеч. 241; Иловайский, 1882, с. 103, 160; Ключевский, 1, с. 98; Лихачев Д. С., 1996, с. 454; и др.), приписывая таким образом введение в летопись «Сказания об испытании вер» и «Речи философа» автору «Повести временных