Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

богоотець Давид веселия исполнися, скакаше играя. Нам же укореным сущим, понос приимающим от безаконых тех агарян, и чающе есмы Божия благодати и лика преславна» (ПСРЛ, 2, стб. 655-656). Это «мы» под пером киевского летописца, право же, нельзя не признать многозначительным. А через три года, когда чаяния древнерусского книжника, кажется, начали было сбываться с походом в Святую Землю крестоносного войска во главе с германским императором Фридрихом I Барбароссой (1152—1190), в той же летописи находим скорбный панегирик погибшему 6 июня 1190 г. после блестящей победы у Икония императору: «В то же лето иде цесарь Немецкыи со всею своею землею битися за Гроб Господень, проявил бо бяшеть ему Господь ангелом, веля ему ити. И пришедшим им и бьющимся крепко с богостудными тыми агаряны, Богу же тако попустившу гнев Свои на весь мир ... и преда место святыня Своея иноплеменьником. Сии же немци яко мученици святии прольяша кровь свою за Христа со цесари своими (имеется в виду не только Фридрих, но и его сын Конрад, также погибший. — А. Н.). О сих бо Господь Бог наш знамения прояви, аще кто от них в брани от иноплеменьных убьени быша, и по трех дьнех телеса их невидимо из гроб их ангелом Господьним взята бывахуть. И прочий видяще се тосняхуться пострадати за Христа, о сих бо воля Господьня да сбысться, и причте я ко избраньному Своему стаду в лик мученицкыи» (там же, с. 667-668).

Тональность процитированных пассажей представляется весьма характерной. В древнерусских текстах XII в., повествующих о паломничествах в Палестину, мы, действительно, нигде не встретим даже намека на конфессиональную критику. Самое большее, что позволил себе, например, игумен Даниил — это легкую бытовую иронию над «латиньстими попами», которые во время литургии в церкви Гроба Господня «в велицем олтари начаша верещати свойскы», да вполне понятное удовлетворение от того, что при нисхождении Святого огня в Великую субботу его «кандило» зажглось, а от «фряжских кандил» «ни едино же възгореся» (Веневитинов, 1883—1885, с. 129, 133). Можно, конечно, не придавать значения тому, что приведенное выше новгородское предание о сорока каликах заставляет их брать благословение у латинского патриарха Иерусалима, но нельзя с такой же легкостью игнорировать рассказ «Жития преп. Евфросинии Полоцкой» о ее дружеской встрече с иерусалимским патриархом. «Владыко святый», — обращается православная игумения к латинскому архиерею, — «сотвори милость на мне, повели, да отворятмися врата Христова»; патриарх исполняет ее просьбу, и Евфросиния входит в город «по стопам» Спасителя (Пов. Евфр. Пол., с. 178, лев. стб.). А ведь перед нами текст, созданный скорее всего в конце XII в. Поэтому только чрезвычайным упрощением можно объяснить уверенность одного из историков крестовых походов, будто похвалы крестоносцам в «Киевской летописи», «без сомнения (!), выписаны из какой-либо латинской легенды» (Заборов, 1971, с. 86, примеч. 10), так же как и популярное в старой историографии суждение, что уже с понтификата Григория VII (1073—1085) «отчетливо обозначилось антирусское направление миродержавной политики папства» (Рамм, 1959, с. 60-61; Заборов, 1971, с. 85). Напротив, на основе аутентичных текстов складывается впечатление, что древнерусские авторы хорошо понимали: относительной свободой паломничеств в Святую Землю русские люди обязаны власти крестоносцев. И в этом смысле никак нельзя согласиться с претендующим на афористичность тезисом В. Т. Пашуто (1968, с. 264), так комментирующим сообщение «Новгородской Первой летописи» о том, что Добрыня Ядрейкович (будущий архиепископ Антоний) привез из разоренного крестоносцами Константинополя частицу Гроба Господня («Тъгда же бяше пришьл ... Добрына Ядреиковиць из Цесаряграда и привезе с собою Гроб Господень, а сам пострижеся на Хутине у святого Спаса»: НПЛ, с. 52, под 1211 г.): «Этот прихваченный в суматохе кусок — едва ли не единственная добыча Руси от крестовых походов». Далеко не так! Но фигура Добрыни-Антония является маркирующей в другом отношении. Сам он уже не добрался до Святой Земли, для него эпоха относительно свободных паломничеств туда была пусть недавним, но безвозвратным прошлым, предметом ностальгических наблюдений в более близком Царьграде: «...на уболе (в приделе.— А. Н.) святаго Георгия святыи Леонтеи, поп русин, лежит в теле: велик человек; тои бо Леонтии 3-ж во Иеросалим пешь ходил» (Лопарев, 1899, с. 29-30). Ходить «пешим» в Иерусалим стало можно в 60-е и первой половине 70-х гг. XII в., когда в результате наступательной политики Мануила I на востоке (в 1158/9 г. сюзеренитет Византии признало Антиохийское княжество, в 1171 г. — Иерусалимское королевство в лице короля Амальрика) византийские владения на южном побережье Малой Азии фактически сомкнулись с территорией государств крестоносцев. Катастрофическое поражение Мануила от сельджуков при Мариокефале в 1176 г., а затем и скорая его смерть в 1180 г. свели на нет все эти достижения.

Кроме, так сказать, общеидеологического аспекта, у приведенных пространных выдержек из «Киевской летописи» есть еще один аспект, представляющий интерес для нас. Дело в том, что с большой степенью вероятности информация о крестоносцах в составе киевского летописного свода конца XII в. имеет галицкий источник. По поводу знамения, предвещавшего падение Иерусалима, летописец замечает: «Тму, бывшюю в Галичи, яко и звезды видити середе дьни солнцю померкшю, в Киевьскои стороне никто же не види в тъ час», — а известию о гибели Фридриха Барбароссы в летописи непосредственно предшествует заметка о бегстве из венгерского плена галицкого князя Владимира Ярославича (1189—1199) и его возвращении на галицкий стол с помощью Фридриха и владимиро-суздальского князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (1176—1212). Внешнеполитический фон явно присутствует и в некоторых других летописных известиях о Святой Земле.

В «Типографской летописи» (в основе которой — ростовский владычный свод 1489 г.) сталкиваемся с уникальным сообщением о пятом крестовом походе 1217—1221 гг. В статье 6725 (1217/8) г. здесь читаем: «Того же лета ходи король с угры и с немци в Иерусалим и бися за Гроб Господень с срацины и, не успев ничтоже, возвратився» (ПСРЛ, 24, с. 87). Речь идет о походе венгерского короля Андрея II (1205—1235) и австрийского герцога Леопольда VI (1198—1230), высадившихся в Акконе осенью 1217 г. Военные действия успеха, в самом деле, не имели, и уже в январе 1218 г. раздосадованный король двинулся в обратный путь. Одним из источников «Типографской летописи» в ее ранней части была, как выяснил А. А. Шахматов (1938, с. 285-291), одна из редакций ростовского летописного свода середины XIII в., к которой восходят, по всей вероятности, и сведения в упомянутой статье 6725 г. о смерти 2 февраля 1218 г. великого князя владимирского Константина