Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Мама, Ленька дерется!..

Подошла тетя Тася, понаблюдала, взглядом спрашивая, что случилось, и с веселой укоризной сказала племяннику.

— Молодец! Бей своих — чужие бояться станут, — и тут же начала поторапливать нас: — Поживей давайте, в школу ведь. И малым тоже умыться надо, а то не вырастут!

Так легко и просто вошла тетя Тася в жизнь нашей большой семьи, что все мы и папа с мамой скоро забыли, что она — гостья.

А она, как заведенная, с утра до вечера за делом, с одним управится, за другое принимается. И мы, чего уж теперь греха таить, особенно Галка, без раздумья соглашались, если она бралась за «наше» дело. Галка вообще не любила и не торопилась исполнять свои домашние обязанности, теперь и вовсе обнадеялась: тетя Тася непременно увидит неначищенный самовар и надраит его так, что солнечные зайчики играть на нем будут; чулок недовязанный оставит на видном месте, и только присядет тетя Тася — соседки ли придут или ждет, когда самовар закипит, чтоб чай заварить, — сразу вязанье в руки, чье ближе лежит (мы все вязали всяк себе чулки, носки или варежки, братья — тоже), только Галкина вязка чаще попадалась на глаза маме и теперь вот тете Тасе.

Как-то вечером, когда отец подшивал катанки, а мы расселись вокруг одеяла, которое только что начали стежить, тетя Тася подсела к нам. Отец оторвался от дела, свернул цигарку, в темное окно поглядел, нас обвел взглядом и заговорил:

— Ты, Тася, с первого дня, как приехала, все за работой. Дел у нас с такой семьей хватает — хоть вовсе не спи… — Он покашлял, выпустил дым на сторону. — Домработницу нам держать не по средствам, сами управимся, как уж придется… Тебе бы надо ремесло какое освоить — вся жизнь у тебя впереди, и надежа во всем на себя… Что сделаешь? Не мешаешь ты нам. Живи сколько хочешь, но об себе подумать тоже надо. Ребятишки-то, гляжу, вон как приладились, скоро чашки-ложки за собой мыть перестанут, на тебя понадеются…

Тетя Тася задержала занесенную было иголку с ниткой и опустила голову.

— Ну, чего уж вы так, сразу — на работу! Не успела пожить, отдохнуть… — начала было Ольга.

— Да не отдыхать ведь я приехала, а какому-нибудь делу обучиться, чтоб как-то определиться в жизни. Кресный правильно говорит. В деревне работа известная, крестьянская, и будь я здоровая да крепкая… А что я с такими-то руками? Надолго ли хватит? — Тетя Тася всхлипнула, высморкалась и улыбнулась виновато. — Конечно, одна голова не бедна, а и бедна, так одна! Хочу — смеюсь, хочу — плачу — на все своя воля. Да одной волей не проживешь — сама понимаю… Мне бы, кресна, шить выучиться, соображение какое-никакое есть, иголку в руках держать умею… — И тут же тряхнула головой, чтоб прервать невеселый разговор, поинтересовалась у отца: — Ты помнишь ли, кресный, когда сватать сестру мою приезжал и у тебя тятя наш — ох и нотный же он был у нас, царство ему небесное! — спросил: «Жениться надумал, а хоть хлеб-то есть умеешь?» — «Умею». — «А чего еще?» — «Да поднесешь, так и выпью». И так это ему понравилось, так он тебя полюбил! На всю жизнь!

Отец смущенно заулыбался. Мы тоже развеселились.

— А еще хорошо помню, какую вы с ним песню пели. Подвыпьете маленько и заведете. Тятя откинется к стене, бороду разгладит, глаза прикроет, а ты подопрешь щеку кулаком, и начнете, протяжно, негромко… До сих пор и слова песни той помню.

— А я только начало помню. Забыл. Не до песен потом сделалось. Теперь вот, когда ты заговорила, припомнил — душевная песня та была. Как там поется-то? Может, ребята переймут? — и с ожиданием стал смотреть на свояченицу. Мы тоже приготовились слушать — мы любили, когда взрослые рассказывали-вспоминали о том, что было с ними давно.

И тетя Тася запела чуть подрагивающим от смущения голосом:

По серебряной реке, во златом песочке,

Долго девы молодой я искал следочки…

Нету милого следка, нет, как не бывало —

У меня, у молодца, сердце замирало.

Словно ветер налетел, счастья вдруг не стало.

На кого же ты меня, дева, променяла?

Вспоминаешь ли меня? Кто теперь с тобою?

Мое счастье унесло вешнею водою…

— Теперь вспомнил. Спой еще. Попойте…

Мы не очень в лад, но охотно начали подпевать тете Тасе, а она запела уже уверенней. И пошла у нас работа! Артелью-то почти половину одеяла за вечер выстежили. Мать, наблюдая нашу спорую работу, нет-нет да и предостерегала:

— Девчата, ладом шейте. А то снизу-то стежки по аршину сделаете. Вата хорошая попалась, иголка легко идет… Старайтесь… Для людей делаем, а то ведь, как говорится: соврешь — не помрешь, да потом не поверят. Так и тут: плохо одеяло выстежим одним, другие не понесут… А как сдадим работу, получим денежки — и обновку купим. Кто у нас на очереди-то? Парни? Давно им ботинки обещаны.

— До лета еще далеко, успеется, — серьезно заявил Володя, — лучше бы такое же одеяло тете Тасе выстежить. — Сказал и снова тук-тук-тук молотком — стал прибивать набойку на каблук сапога. И зашептались, запереговаривались парни меж собой.

Мать одобрительно кивнула головой. Галка заикнулась было, что и у нее ботинки скоро есть запросят, на что мама не сердито, но и без уговоров ответила:

— Ты же слышала, Володя сказал, что ботинки не к спеху, до лета еще далеко. В валенках скоро ходить станете, вон уж как подмораживает. Поносите подшитые, после и новые приобретем, не все сразу.

Совсем у нас по-другому жизнь пошла, как только тетя Тася начала ходить к Шипуновым — обучаться шитью. Дядя Егор Стрижов тоже предлагал свои услуги, но мать рассудительно и не в обиду соседу сказала:

— Спасибо, Егор Малофеевич. Ты же все больше мужское шьешь, а девке надо освоить, как шить и платья, и белье, и верхнюю одежду тоже не мешало бы, чтоб всегда на кусок хлеба заработать могла. Люди-заказчики — народ разборчивый, если в городе жить станет. Сам-то Шипунов мало чего шьет: заведовать швейной мастерской — дело нешуточное, а Лидия Гермогеновна шьет очень хорошо. Швы ли обработает, рукава ли вошьет, петли вымечет — загляденье, от фабричного не отличишь! И постоянно подле нее ученики. Уж многих она в люди вывела…

Когда тетя Тася вырезала выкройки, с линейкой,