Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

не довелось, чтобы облегчить сердца от боли…» — будто именно о нас писал поэт. Все, к сожалению, так, все в прошлом, та давняя радость обратилась в вечную горькую печаль и вот уж столько лет гнездится на самом донышке усталого сердца, и невозможно уже что-либо изменить… — горевала я.

Автобус медленно поднимался в гору, по направлению к кладбищу. Родные могилы нашли довольно быстро, хотя деревья так разрослись и «повзрослели», что сомкнулись кронами над главной аллеей. Когда свернули с нее, я попросила своих спутников обращать внимание на давно не крашеные оградки и памятники — пирамидку с крестиком и рядом деревянный крест — думала, все, наверное, заржавело, пояснила, что рядом оградка, где покоится Сергей Логинов, мой двоюродный брат — сын маминого брата, дяди Филиппа. Сам дядя Филипп погиб на войне, при форсировании Днепра, как я понимаю, поскольку именно об этом он сообщал своей жене в последнем письме:

«Здравствуй, Тина!

Привет Миле, Сереже, Анне, Кате. Передай мой привет Шуре. Тина, я попал в такую переделку, что едва ли отсюда вырвемся живыми. Пишу это письмо на тот случай, если я погибну, то мои товарищи, оставшиеся в живых, пошлют тебе это письмо и пропишут, в какой обстановке я погиб и где схоронен.

Знай, Тина, получив это письмо, будешь знать, что меня нет в живых, хоть мне жить охота, но, видимо, не судьба больше вас увидеть. Пока устраивай свою жизнь и жизнь наших детей как сумеешь. Сережу, может, возьмет на воспитание крестная. Из Сережи должен выйти хороший, умный парень. Аню, может, возьмет на воспитание сестра Тася. Миля — она уже большая и сможет себя прокормить. А ты с Катей как-нибудь проживешь. Шуру, возможно, ожидает такая же участь, как и меня. Тина, не вспоминай меня худом, я по-своему любил тебя и детей и думал еще вернуться к вам. Не сегодня, то завтра меня могут убить, и вот тебе последнее письмо.

Прощай, Тина! Прощайте дети.

Ваш муж и отец Филипп Логинов.

5 октября 1943 года. На берегу Днепра.

Письмо пошлют после моей смерти.

Прощайте».

…Он лежит и не знает, что в живых остались три его дочери. Старший сын Александр разбился на мотоцикле. Сергей учительствовал — преподавал математику. Однажды, видимо, плохо себя почувствовал, пошел на берег (школа была недалеко от реки Чусовой), сел в одну из причаленных лодок и то ли задумался, то ли плохо с сердцем сделалось — опрокинулся… Мелкая вода то набегала и скрывала его, то откатывалась, и он оставался на суше… Обнаружили школьники, но пока сказали об этом взрослым, пока вызвали «скорую» — спасать было уже поздно.

Тетя Тина (Устинья Лукинична Логинова), жена дяди Филиппа, однако собралась с силами и вместе с одной из дочерей съездила, поклонилась могиле мужа, за которой ухаживают школьники и селяне, они рассказали, как он почти полдня лежал тяжело раненный в живот, но еще жил, а в сумерках, когда собрались его перенести в безопасное место, он скончался… Она надолго слегла и умерла.

Мои опасения насчет того, что мои родные могилы сиротливо «живут» на холодном погосте, оказались напрасными. Добрые люди покрасили пирамидку и оградку, подгнивший крест на папиной могиле прислонили в углу, а могила нашей первой доченьки зеленеет невысоким холмиком под навесом разросшейся березы… Я горько каялась, что редко бываю на родине и казнюсь этим постоянно. Нельзя надолго покидать родителей, нашедших здесь последний и уже вечный приют…

Побывали мы и на «Огоньке», что раскинулся на Арининой горе и где разместился спортивный комплекс, здесь же продолжает полниться памятниками старины этнографический музей и преотличный музей Ермака Тимофеевича! Здесь кузница, часовенка, жилое подворье, журчит, бежит речка Архиповка, которую я множество раз переходила вброд в легких лапоточках, когда шли на покос и с покоса, только в другом месте, у Касьяновской будки. В детстве у подножия этой горы мы со взрослыми собирали грузди, валуи, рыжики…

Нас гостеприимно принимали, угощали пышными пирогами со свежей капустой, щами, уральскими сдобными плюшками, чай пили с земляникой, ходили, смотрели, слушали Леонарда Дмитриевича Постникова — энтузиаста, радетеля за сохранение истории родного края, и говорили, говорили…

А потом была милая сердцу деревня Быковка! Что говорить, печаль не любит оставлять радость в одиночестве: и тянет туда, и боишься. Поднимаемся на невысокий берег по тропе, проложенной уже в другом месте. Волнуюсь: боюсь увидеть разоренную, обезображенную родную деревеньку. Скоро вдали, за полем, показалась избушка Паруни, и я заспешила… Стоит себе избушка, как и стояла, на своем утвердившемся месте. Подремонтирована, изгородь в порядке, перед окнами петух драчливый, коза с красивыми рогами, с репьями в шерсти и угрожающим взглядом, да не верещит в огороде поросенок Путик… Жаль… Все ушло в прошлое, и уж тут ничего не поделаешь.

А деревня Быковка, к большой моей радости, не загажена, не разорена, только домами поредела. И сразу же на ум пришло ахматовское: «Я не была здесь лет семьсот, но ничего не изменилось. Все так же льется Божья милость с непререкаемых высот…» Навстречу нам бежит молодая женщина, радостно улыбается, сверкает коленками из-под легкого платья. Это жена сокурсника нашего сына, им принадлежит теперь здешнее наше подворье.

Обедали в огороде, где по-прежнему под раскидистой черемухой стол, вкопанный ножками в землю, лавки, поблизости под козырьком-крышей — летняя кухня. Сразу вспомнилось, как хорошо было отдыхать под тенью густой листвы в летнюю жаркую пору. Смотрю кругом: березы выросли ровные, стройные, малинник под окнами пристройки разросся, марьины коренья с уже раскрывшимися коробочками-звездочками в углу, ближе к речке — приосевшая от времени банька. А окрест нескошенные травы так высоки, как рожь! И тут же недоумение: с утра до вечера говорят наши руководители о проблеме с кормами, а здесь — коси, суши да в стога мечи… Грустно все это. Походили по деревне, побывали в гостях у добрых людей, живших здесь в нашу бытность. Парунина дорожка не затерялась, не заросла, так и спускается вниз, к речке, за которой стоит на приволье дом бабушки Даши, и живет в нем теперь ее старший сын с семьей.

В нашем подворье все так же, только все состарилось. И в избе почти все так же, правда, вместо раскладушек стоят кровати с панцирными сетками, да стол покрыт бархатной скатертью. На стенах несколько небольших пейзажей, написанных и подаренных нам нашими друзьями-художниками, кои часто и подолгу бывали у нас. Только шторка почему-то на одном окне, на остальных нет, да печь ни разу, видать, не