Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

упало: видимо, сама Зоя Павловна заболела, либо вообще уже лежачая… Но женщина, открывшая нам дверь, оказалась ее дочерью, я узнала о том, что у нее есть две дочери только из ее письма, и вот одна из них приехала навестить маму.

Неторопливо вошла в прихожую и Зоя Павловна. Седые волнистые волосы, как и в молодости, пострижены под кружок, серые глаза возбужденно блестели, только лицо очень бледное и нос как бы мягче сделался. А голос тот же, та же улыбка. На ней розовая в белую полоску кофточка с белым воротничком… «Благородная старость!» — подумала я.

— Здравствуйте, Миля! Как же я рада! — Обнялись, троекратно расцеловались. — А какая вы воспитанная: ни словом, ни взглядом не выразили разочарования, увидев меня такой, не напомнили мне, что я — старая карга…

— Ваше воспитание, дорогая моя Зоя Павловна! Я смущаюсь лишь оттого, что впервые могу обнять и расцеловать вас. Впервые! Я и не предполагала, что такое случится. Мне бы и сейчас поучиться у вас… многому. Но…

Она смущенно стала отмахиваться, мол, шутите, а я обняла ее покрепче, и когда вошли в комнату, огляделась — во всем порядок — ни старческого запаха, ни запущенности, присела с нею рядом на диван и кратко рассказала о наших планах, о том, как у нас мало времени, хотя главной мыслью было не утомить их своим присутствием, поговорить, порасспрашивать и вовремя распрощаться. Уговорились, что соберемся у них в четыре часа и будем гостить до шести, так как в начале седьмого к нам должны прийти повидаться наши давние друзья, врачи. А ранним утром нам уже ехать дальше. Я радовалась тому, что опасения мои оказались напрасными, в душе — светлая печаль и радость, когда хочется смеяться и плакать.

Накоротке побывали в редакции газеты «Чусовской рабочий», где порядочное время работал муж, а сама я несколько раз печаталась. Но в редакции новый коллектив, новое помещение, познакомилась с заместителем главного редактора, поздравила с недавно прошедшим юбилеем газеты, недолго поговорили и заспешили в гостиницу — привести себя в порядок и отправиться в гости к учительницам.

Зоя Павловна без промедления пригласила к столу, мол Прасковья Кузьмовна скоро подойдет. На столе окрошка, салат, ягоды со взбитыми сливками, торт и шампанское. Наполнив стаканы, какое-то время помолчали, оглядывая друг друга, затем Зоя Павловна поднялась, чуть тряхнула головой и дрожащим от волнения голосом, сказал:

— Миля! В последний раз я пила шампанское много лет назад когда еще был жив и здоров Илья Иванович… — Попечалилась молча, но скоро справилась с собою, — а сегодня тряхну стариной, выпью за встречу, за вас, за то, что помнишь, что приехала… пришла… Ты — моя молодость… Спасибо!

— За вас, дорогая моя учительница!

Сдвинулись со звоном стаканы. Выпили и заговорили. Зоя Павловна, напрягая слух, пыталась расслышать каждого, затем попросила:

— Ну давайте же не все разом. Миля! Расскажите, пожалуйста о себе, о своей семье. Я ведь хорошо помню вашу маму, я об этом вам писала в письме. Могла бы и поподробней написать, но стало плохо со зрением. А сегодня — мало времени у вас.

Я рассказала вкратце, что и как было. Как после окончания семилетки поступила учиться в Лысьвенский механико-металлургический техникум, на химический факультет. Что у меня, как, наверное, и у многих в детстве, была мечта иная: я хотела стать учительницей, — посмотрела на Зою Павловну с признательной улыбкой, — или портнихой, но в семье решили, что кто-то должен выучиться если не на инженера, то хотя бы получить техническое образование. Решено было начать с меня.

После третьего курса приехала я домой на летние каникулы, и родители посоветовали мне временно поработать в лаборатории при металлургическом заводе, потому что мой брат — главный после папы в семье работник — женился и стал жить отдельно. Старшая сестра работала учеником в товарной конторе при станции, получала ученические. Жизнь в семье шла трудно. Меня приняли газовым лаборантом. Работа мне понравилась, и, когда время пришло к началу учебного года, я высказала желание тут и работать. Родители посожалели, что так получается, но другого выхода не было. Я съездила в техникум, взяла документы и оформилась уже на постоянную работу в той же лаборатории, а техникум закончила позже, заочно.

Пришла Прасковья Кузьмовна, принесла еще горячий сладкий пирог, поставила на стол и сразу же включилась в разговор:

— Мы с Зоей Павловной рассматривали вашу семейную фотографию, кого-то узнали, кого-то нет. А где Чуньжино? А Комасино? — заинтересованно спрашивала она то об одном, то о другом.

Я рассказала, что помнила, что в Комасино стояла церковка, школа деревянная, небольшая, в два этажа.

— Мне как-то не приходилось там бывать и потому я ничего этого не помню, — призналась Зоя Павловна. — Разве можно было предполагать, что здесь выстроится Новый город, с большими домами, что в одном из них, вот в этой квартире, я буду жить… Да, вы, Миля, еще не рассказали, как стали писательницей? Расскажите. Нам это очень интересно знать.

— Да ничего в этом интересного, наверное, нет. Когда дети выросли — у нас их было двое: сын и дочь, третий — племянник, сынок сестры Калерии. Теперь у сына уже своя семья. У дочери было двое детей, но вот ее уже нет в живых, дети осиротели, живут у нас. С ними и трудней и легче: они заставляют нас подниматься с постели, заботиться о них, а значит, и о самих себе… Невозможно представить, как бы мы жили теперь без них, один на один с неизбывным горем… Простите, не о том заговорила. Тогда, когда дети выросли, у меня стало больше «личного» времени, а Виктору Петровичу уже в ту пору приходилось много читать чужих рукописей. Некоторых из авторов я знала и потому тоже читала, иногда думала, что так, пожалуй, и я своей левой рукой смогла бы написать. Однажды, когда муж вместе с друзьями-охотниками (авторами) отправился на охоту, я села и написала рассказ. Потом несколько раз переписывала его, дописывала. Из него получилась повесть «Отец», которую вы читали.

Сорок пять лет мы уже с мужем вместе. Так вот, все это время я старалась и стараюсь возвыситься до его ко мне отношения. Он долгое время читал мне вслух все, что написал, и мне хотелось быть такой умной, сказать что-то очень нужное, самое-самое… Когда он говорил, мол, тут ты права, тогда уж не было меня счастливей! А творчество мое — это прежде всего самоутверждение и, главным образом, постоянное желание «наполнять себя»