Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

из ЛТП, где лечат алкоголиков, другой то на пару с женой, то врозь пьют все, от чего можно балдеть. А мать лежала, то глядя в потолок, то подолгу рассматривала репродукцию, приклеенную над кроватью, на которой шла сенокосная страда, и старалась вспомнить, как они с Ваней — мужем — тоже ходили на покос, косили траву, метали сено в стога, надеялись на подрастающих сыновей — помощники растут… Старалась дозваться их или кого-нибудь. Иногда заходили знакомые или бывшая сноха, которая после смерти мужа поменяла квартиру, чтоб ее не одолевали пьющие братья покойного мужа, не вымогали у нее деньги на выпивку… Так и истаяли слабеющие силы у моей старшей сестры, труженицы и мученицы, так и угасла в ней жизнь…

— …Нас в живых изо всей большой семьи осталось двое. Я и Сергей, — сократив подробности о жизни Клавы, сказала я.

— Как все непредсказуемо в жизни… Бедная ваша мама, — тихо заговорила Зоя Павловна. — Сколько детей подняла, поставила на ноги, в нужде, в трудностях. Мы с Ильей Ивановичем часто вспоминали о вашей семье.

— Сергей тоже был на фронте, ушел добровольно, скрыв грыжу, — в таких случаях на войну не призывали, а он пошел… Он подолгу лежал в разных госпиталях — его дважды тяжело ранило. После работал на разных работах: инженером по технике безопасности на заводе, начальником лесничества, еще кем-то. Когда они развелись с женой, остался в тяжелейшем одиночестве, сразу сильно сдал. Уехал в Лысьву и жил там, и выпивал уже постоянно, если было на что. Где-то застудил позвоночник, добыл туберкулез, долго лечился, не раз менял квартиру на меньшую, чтоб с доплатой. Последнее время жил в маленькой комнатке в трехкомнатной квартире. Хозяева сбывали его, как могли. Он умер, погиб ли — спал на электрической грелке, может, обмочился, случилось замыкание, затлел коврик над кроватью… В свидетельстве о смерти значилось: «Отравление угарным газом». Ездила на похороны. Какое тягостное и горькое было это действо… Схоронив его, я осталась единственная из семьи. Странно все и печально, однако, чем дальше, тем сильнее жажду жизни — теперь уж единственно ради осиротевших внуков — не будь нас, их некому будет приютить… Противоестественно это, когда дети умирают раньше родителей… Вы правильно заметили, что в жизни ничего не предсказуемо. Я уж не раз и не два за свою жизнь умирала, но выживала, иногда совершенно чудом… Загрустило, запечалилось застолье. Я пересилила в себе свою скорбь, предложила выпить за своих учительниц. Подошла к Зое Павловне, легонько обняла, чокнулась своим стаканом об ее, попросила, чтоб и Прасковья Кузьмовна выпила, но она только пригубила.

— А где же вы встретились со своим мужем, таким знаменитым, таким талантливым? — поинтересовалась Зоя Павловна.

Я рассказала, как мы встретились, старалась, чтоб все было повеселей, и заключила, что плохих не держим!..

Отвлеклись на время, повеселели. Однако Зоя Павловна опять за свое:

— Миля, а как дела у вашего брата Анатолия? Я помню, он хорошо пел и играл на гитаре? Жаль, что тогда у нас была одна гитара на всю школу… Он участвовал в самодеятельности — вот я ею таким и запомнила.

— Он погиб на Курской дуге. Первая похоронка пришла на него…

Я уже обратила внимание, как сосредоточенно слушает и старается все запомнить Прасковья Кузьмовна, и старалась рассказать подробней, хотя время и идет быстро — мы сидим уже более часа.

— Толя по возрасту шел за Сергеем, родился он 23 февраля 1916 года. После школы учился на двухгодичных курсах, каких именно, не помню, и стал работать в проектном бюро на заводе. Был певун, танцор, играл на гитаре, и у нас дома часто собиралась молодежь — пели, шутили, танцевали, подталкивая друг дружку: комната-то была невелика. Его жена Галя была скромна и хороша, работала портнихой и шила преотлично. Когда она вошла в родню, у нас с нею были теплые и взаимно-нежные отношения и чувства. Галя осталась беременная, когда Толя ушел в армию, благополучно разрешилась и подарила ему сыночка Вадика. Получилась хорошая семья, но не надолго. Толя вернулся из армии весной, а летом началась война… Толя погиб. Галя какое-то время со своей мамой и сыночком еще жили в Чусовом, затем переехали на Дальний Восток, и скоро след их затерялся. Наши бывшие соседи по Железнодорожной улице говорили мне, что приезжал молодой человек в военной форме, видимо, сразу после армии, походил, посидел на том месте, где стоял когда-то наш дом. А мы в эту пору жили уже на Партизанской улице и встретиться нам с ним уже не довелось, но думаю, что это был Вадик…

— А у вас еще был брат Зоря, потом почему-то стал Борисом? — Прасковья Кузьмовна старалась побольше узнать о моих братьях, учившихся в годы ее молодости у нее, в старой 24-ой школе, — для альбома, поскольку выдался такой удачный случай.

— Его тоже уже нет в живых, настоящее имя было Азарий, Зоря. Когда он подрос, то с обидой не раз говорил маме, мол, придумали имя — козы смеются! — и вредничал. Мама его утешала, что так его назвали в честь святых угодников: Анания, Азария и Мисаила. Но невеста запротестовала не на шутку, и он официально стал Борисом. Был он мастер на все руки, мог машинку швейную или печатную отремонтировать, приемник или телевизор, дрова разделать, скотину ли заколоть. Короче, все мог и умел. Его, по-моему, это и погубило: за работу и тогда угощали не чаем, и иной раз до того наугощается, что явится домой поздним вечером, а то и ночи прихватит. Дома — ни мужа, ни денег. Скандал. Жена ушла к другому. У него снова заболели глаза, он сошелся с проводницей поездов и то ездил с нею в поездки — помогал таскать уголь, набирать воду, иногда — она в поездке, он дома. Тогда начал строить дачу около станции Утес. Помните такую станцию? Там ему стало плохо — то ли обморок, то ли солнечный удар, скончался в больнице.

Я взглянула на часы и стала извиняться.

— Заговорила всех… А ведь собиралась слушать вас, простите, если можете, — винилась я.

— Да что вы, что вы? Мы с большим интересом слушали вас. Как хорошо, что вы приехали, пришли. Угощение-то вот только, — извинительно пожала плечами Зоя Павловна.

Так, с пожеланиями всего наилучшего, с извинениями и словами благодарности мы расстались. Ни я, ни мои учительницы ни словом не обмолвились лишь о встрече в будущем. Не сказали традиционное: «До встречи!» — лишь крепче, как бы уже прощально