Его версия дома - Хантер Грейвс

Отпив, он издал удовлетворённый звук где-то в горле — низкий и тёплый, как мурлыканье крупного зверя.

— Твой отец знает толк, — констатировал он обычным голосом. И смотрел на меня не как на статиста в семейной пьесе. Просто как на человека. В этой простоте была разоружающая ясность.

— А где родители? Или у них тоже внезапные планы? — он отпил ещё глоток, и его губы дрогнули в непринуждённой, кривой улыбке. Искренней, как то самое мурлыканье.

— Они на совещании по поводу клиники... — начала я заученную отговорку. — Задержатся. Ещё раз простите...

Мой голос, вначале пытавшийся быть уверенным, к концу предательски дрогнул и сжался в шёпот. Стыд вспыхнул под кожей. Непорядок. Слабость. Опять.

Он будто почувствовал это кожей. Его улыбка не исчезла, но в глазах промелькнуло что-то мгновенное — не жалость, а понимание. Быстрое, как вспышка.

— Эй, малышка, всё в порядке, — его голос стал на полтона мягче, без панибратства. — Я подожду. Тем более в компании милой девушки.

Последнюю фразу он произнёс с игривой интонацией, и от абсурда ситуации — я, дрожащая в своём доме, он, утешающий меня с бокалом виски, — мы одновременно похихикали. На миг возникло странное ощущение — будто мы знаем друг друга сто лет.

Но смешок замер так же быстро. Он покачал головой.

— Чёрт, извини старика. Я веду себя как последний козёл. Если честно... семья генерала всегда была и моей семьёй тоже.

Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным.

— А тут оказывается, у нас есть ещё одна дочка, — закончил он тихо. Не с вопросом, а с принятой к сведению констатацией. В его устах это не звучало как что-то лишнее. Звучало как неожиданное, но принятое дополнение.

Я не ответила. Воздух загустел вокруг этих слов. Но чёрт возьми… это было просто по-человечески приятно. Не «проблемная», не «младшая». Дочка. В его произношении это слово лишилось привычной горечи.

Я машинально заправила прядь за ухо. Щёки горели. Я опустила взгляд не от стыда, а от странного ощущения — будто меня только что признали членом клуба, о котором я не знала.

— Раз у нас есть время, расскажи о себе, — сказал он. Не требовал, а предлагал. Как будто в самом деле хотел знать.

Обычно такая просьба заставляла меня внутренне съёживаться. Но от Коула исходила другая энергетика. Острая, всё видящая — и в то же время создающая почти физическое ощущение безопасности.

— Мне двадцать, учусь на юрфаке… — слова полились сами, ровно и чётко. Во мне не было привычного зажима. Какая-то непривычная лёгкость наполнила грудь.

— Что ещё? — прямо спросил он, без пауз.

— Занимаюсь волейболом, играю в университетской лиге, — выпалила я, внутренне готовясь к привычному обесцениванию.

Но его реакция была иной. Его лицо озарилось.

— А я, если честно, гадал в уме, — признался он с лёгкой игривой нотой. — Волейбол или лёгкая атлетика.

Его взгляд, тёплый и оценивающий, скользнул по мне — не похабно, а с профессиональным интересом. Он видел не просто девушку в платье. Он видел плечи, привыкшие к подачам.

— У тебя прекрасная фигура, Кейт. Сильная. Собранная. Видно, что работаешь.

Эти слова прозвучали в тишине как откровение. Никто никогда не говорил о моём теле в таких терминах. «Хрупкая», «бледная» — да. Но «сильная»? Его слова задели глубоко внутри струну гордости. И от этого стало одновременно тепло и не по себе. Если он видит это, то видит, наверное, и всё остальное.

Воздух между нами, заряженный этой новой откровенностью, требовал продолжения.

— А вы? — спросила я тише, но без дрожи. Настоящий интерес пробивался сквозь осторожность. — Что вы о себе расскажете?

Мы стояли напротив друг друга, и только широкая, полированная столешница кухонного островка разделяла нас. Он облокотился на неё, его большие ладони легли на холодный камень. Его взгляд неотрывный, изучал моё лицо, будто оценивая искренность вопроса. И, кажется, остался доволен.

Он не стал уклоняться.

— Я владелец ЧВК.

Три слова.

ЧВК.

Частная военная компания.

Что-то из приглушённых разговоров отца за закрытой дверью. Смутное, далёкое, опасное.

Мои губы замерли в немом «о». Он… не просто партнёр. Теперь я понимала, зачем он здесь.

Он наблюдал за моим лицом. И в его глазах не было вызова — была настороженность, почти забота о том, какое впечатление это произведёт.

— Кейт… — его голос стал чуть глуше. — Я знаю, какие слухи ходят о частных армиях.

Он сделал паузу, ища мой взгляд.

— Но уверяю, я… — он запнулся, что было на него непохоже. — Я не такой.

Я поморгала, смущённо махнула рукой.

— Нет, боже мой, я ничего плохого не подумала…

Он почти облегчённо выдохнул. Улыбка, появившаяся у него в ответ, была искренней, тёплой и очень усталой.

— Хорошо… я рад.

Он провёл ладонью по лицу, грубым движением, словно стирая неловкость и глубокий, въевшийся налёт. Без своей защитной улыбки он выглядел измученным. Не физически — чем-то внутри. Сердце болезненно сжалось за него — странная жалость, смешанная с острым любопытством.

Его взгляд, ища опору, метнулся по кухне. И зацепился.

За небольшой букетик нежно-розовых роз в вазочке на подоконнике. Моя маленькая победа над ненавистной белизной.

Он наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло что-то, заставившее мою кровь похолодеть. Не опасность. Почти… узнавание.

— Ухажер? — спросил он тихо. В одном слове — и лёгкая ревность, и насмешка, и внезапная заинтересованность.

Я чуть не выронила стакан.

— Нет, — выдохнула я слишком резко и покраснела. — Я сама купила. Просто… чтобы не было так пусто.

Тишина за моей спиной стала густой. Я чувствовала его взгляд на затылке.

Затем я услышала, как он отставляет бокал. Звук был твёрдым, финальным. Его шаги приблизились. Он остановился в паре шагов.

— Розовые, — произнёс он наконец. Его голос был низким, задумчивым. — Цвет первой любви. Благодарности. Нежности. Гораздо лучше белого.

Я медленно обернулась. Он стоял, глядя на розы. Его профиль в полумгле был жёстким, но в уголке рта дрогнула невысказанная мысль.

— Они тебе идут, — добавил он просто, переводя взгляд на меня. В его голубых глазах не было жалости. Было холодное и точное признание. Он видел не просто цветы. Он видел жест. И одобрил его.

Воздух между нами стал сжиматься, становясь плотным и звонким, как натянутая струна.

Мы просто смотрели друг на друга. Его аура не давила теперь. Она обволакивала. Тёплой, тяжёлой волной, в которой умещались и лёгкость от смеха, и горечь его признаний, и это новое, щемящее понимание. Она давала опасное, хрупкое утешение. В том, что