Его версия дома - Хантер Грейвс

— Интересно... Вы умный, но в отличие от моего отца вы не зануда. Сколько вам лет, если не секрет?

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела обдумать их уместность. Мне не хотелось, чтобы этот странный, тёплый пузырь, в котором мы оказались, лопнул. Хотелось продлить этот миг, когда границы между «вами» и «мной», между «гостем» и «хозяйкой» растворились, оставив лишь двух людей, смеющихся в ночи над абсурдом жизни.

Я покачивалась на месте, чувствуя под ногами не твёрдый мрамор порога, а какую-то новую, зыбкую уверенность. Вопрос висел в воздухе, прямой и немножко наивный, как и всё, что происходило в последние полчаса.

Коул не ответил сразу. Он смотрел на меня, и в его глазах, которые секунду назад светились почти отеческим наставлением, промелькнула искра совсем иного, более тёмного и живого интереса.

И тогда раздался его смех. Не тот одобрительный звук, а низкий, хриплый, исходящий из самой глубины груди. Он не просто развеселил — он обнажил. Что-то дикое, не укрощённое светскими манерами, что-то очень старое и очень мужское. Этот звук просквозил тонкую ткань моего свитера, прошёлся по коже, заставив мурашки встать дыбом, будто по команде «смирно». Это была не дрожь страха. Это было что-то другое — электрический разряд, прошедший от макушки до пят, пробуждая каждую клетку.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь той новой, хищной улыбкой, которая преобразила всё его лицо.

— У меня есть татуировки старше тебя, малышка.

О, черт.

Жар хлынул по всему телу. Это было так неправильно, неприлично, опасно. И от этого — в сотни раз интенсивнее.

Я почувствовала себя обнажённой перед его опытом. Пальцы нервно вплелись в прядь у виска.

Из горла вырвался сдавленный, нервный смешок. Я отвела взгляд, но чувствовала его на себе. Тяжёлый, оценивающий, наслаждающийся моей реакцией.

Тогда он, без тени стеснения, сделал шаг вперёд. Его тёплая рука легла мне на плечо. Прикосновение было уверенным, но от него пробежала новая волна жара.

— Детка, я не кусаюсь, не нервничай так, — его голос был полон тёплого юмора. — Вот что…

Он достал из кармана визитку. Тёмная, матовая бумага. Только имя: КОУЛ МЕРСЕР. И один номер.

Он протянул её мне. Бумага была тёплой от его тела.

— В любое время, — сказал он серьёзно. — Вдруг старик будет досаждать. Ну, или просто станет скучно.

Он предлагал не помощь. Он предлагал побег. Линию жизни.

— Не стесняйся, хорошо?

Визитка в моей руке казалась раскалённым угольком. Я закивала быстро, часто, как верная собачонка.

— Ох, да… спасибо большое, мистер Мерсер!

Он покачал головой с терпеливой снисходительностью.

— Коул, — поправил он мягко, но твёрдо. — Просто Коул.

Одно слово стёрло последнюю формальность.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, фиксируя этот миг.

— До пятницы, Кейт. — Он произнёс это как неотвратимый факт. — Я приду.

И добавил, уже поворачиваясь, бросив через плечо:

— Обязательно.

Дверца захлопнулась, и огни фар растворились в ночи.

Я стояла одна на пороге, но внутри всё пылало. Коул. Просто Коул.

Визитка в моей руке стала тёплым талисманом. Я прижала её к груди.

Он придёт. Обязательно.

И пока я шла обратно в дом, навстречу ледяным взглядам, эти два слова грели меня изнутри.

Они были моим щитом.

Моим секретом.

Моим первым, по-настоящему взрослым и по-настоящему опасным выбором.

ГЛАВА 11. ОНА

Коул

«Одержимость — это не болезнь. Это ясность. Только когда весь мир сжимается до одного имени, одной формы, одного желания — ты наконец понимаешь, чего хочешь по-настоящему.»

— Из дневника Коула Мерсера

Я буквально запрыгнул в машину, дверь захлопнулась с глухим, оглушительным ударом, словно я запирал за собой прежний мир, оставшийся за спиной. Ключ в замке зажигания дрожал. Проклятая дрожь шла изнутри, из какого-то глубинного центра. Зазор между металлом, мной и всем остальным вдруг исчез. Я был оголённым нервом.

Кейт.

Её имя выжжено в черепе раскалённой иглой. Не мыслью — физической болью.

Я вдавил газ в пол. «Тахо» рванул с места с визгом шин, сорвавшись с идеальной брусчатки подъездной дороги. Скорость не приносила облегчения. Она лишь сильнее вбивала в меня этот образ. Каждый удар сердца гнал по венам не кровь, а её имя.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Руки на руле были чужими. Правая — та самая, что лежала у неё на плече, — горела. Я сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась. Отлично, это боль. Боль — значит я чувствую. Мне казалось, я до сих пор ощущаю под пальцами тонкую ткань её платья, а под ней — хрупкую, но упругую кость. Холодок её кожи, проступивший сквозь материал. Этот контраст — внешняя прохлада и та внутренняя, дикая жизнь, что должна в ней пульсировать.

Она вырезала скальпелем всех из моего сознания. Маргарита, Милена, Блейк, Мария, Стефани, Шарлотта, Эмми, Амелия… Всех этих жалких, треснутых, ненужных кукол. Их лица расплылись, как грязь под дождём. Осталась только она. Чёткая, ясная, как отпечаток на сетчатке после вспышки.

Я ехал по тёмной дороге, но перед глазами стояла не дорога. Её лицо. Не просто красивое — идеальное. Не в том прилизанном, кукольном смысле, как у её сестры. Нет. Идеальное в своей… завершённой недосказанности.

Тёмные волосы. Не просто чёрные. Иссиня-чёрные, как крыло ворона под полярной ночью, такие густые, что, кажется, в них можно утонуть. Они хранили в себе всю тьму мира, всю ту тишину, о которой я мечтал.

И глаза. Боже правый, эти глаза. Глубокие, как колодцы в забытой деревне. В них не было дешёвой наивности. Была искренность, выстраданная, как шрам. И за ней — боль. Не кричащая, не истеричная. Тихая, древняя, въевшаяся в самый фундамент души. Боль, которая не ломает, а закаляет. Которая превращает человека не в жертву, а в… в материал. В самый совершенный материал.

Я почти услышал её голос снова, тихий, ровный, без дрожи: «Мне двадцать лет. Учусь на юрфаке…»

Каждая клетка моего тела отозвалась на эту фразу судорогой желания. Двадцать. Самый расцвет. Тело, отточенное спортом — я видел это в линиях её плеч, в упругости, с которой она держалась. Волейбол. Значит, сильная. Выносливая. Может выдержать.

Мои мысли понеслись вперёд, опережая машину, грязным, лихорадочным потоком.

Её рост. Невысокая. Хрупкая на вид. Но это обман. Я видел бедра, даже скрытые тканью платья. Крепкие, округлые, созданные природой не для бега по полю с мячом, а для одного. Широкий, правильный таз.

Идеальный сосуд.

Она может рожать. И не одного. Много.