Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Мой совет сводился к тому, чтобы полностью игнорировать Флегона и не вести с ним никаких судебных дел. Я с ним познакомился лично еще в феврале 1973 года, так как он таким же пиратским путем издал на русском языке мою книгу «Тайна переписки охраняется законом», изменив ее название на «Махинации нашей почты». Юридических оснований для того, чтобы запретить Флегону эту продажу, у меня не было, поскольку рукопись уже с 1970 года распространялась в «самиздате» и не была защищена копирайтом. Английское же издание вышло по договору со мной в 1971 году, и деятельность Флегона не приносила мне никакого финансового ущерба. Он был явным авантюристом без фиксированного адреса и гражданства. Какими он пользовался документами при переездах в Европе, я не знаю, возможно, израильскими.

Снова забегая вперед, следует сказать, что Хееб не последовал моему совету и начал дело против Флегона. Затратив огромные средства на ведение судебного процесса в Верховном суде Англии, Хееб дело выиграл, однако не смог получить с Флегона ни пенса. Флегон, державший свои деньги на секретных счетах, объявил себя банкротом и просто перевел свою издательскую кампанию в Бельгию, продолжая по-прежнему выпускать пиратские издания. В 1974 году он в свою очередь подал в суд на Солженицына, обвинив его в разорении своего законного бизнеса, и выиграл дело. Солженицын судился с Флегоном впоследствии несколько раз, тратя немалые собственные средства на адвокатов, причем без всякой пользы для себя.

По отношению же к Решетовской запрет на издание ее мемуаров был совершенно нереален. В этом случае Солженицын мыслил еще категориями советской цензуры, никак не применимыми на Западе. Поскольку сам Солженицын был на Западе уже «звездой», привлекавшей внимание, то за право издать книгу его бывшей жены конкурировали несколько крупных издательств, предлагавших Решетовской, через ее агентов в АПН, огромные авансы. Запретить эту книгу можно было лишь после ее издания, причем лишь в том случае, если в ней будут найдены элементы клеветы. Сделать это можно было только в Англии, где по такому конфликту Хееб мог судиться с издателем, но не с автором. Вот в США по делу о печатной клевете можно было судиться только с автором, но суд между Солженицыным и Решетовской в США о достоверности каких-то эпизодов, происходивших в СССР в 30-е, 40-е или 50-е годы, был совершенно нереален. Это Хееб понимал, и судиться не стал. Но все же опубликовал во многих газетах «Заявление», угрожая издателям книги Решетовской судом.

Это «заявление» было юридической нелепостью, его игнорировали. Книга Решетовской вышла на русском языке на Западе в 1974 году и была также издана в 1974–1975 годах на других языках[75]. Для Солженицына были малоприятны лишь разделы книги о взаимоотношениях с его старыми, еще школьными друзьями и их судьбе (некоторые из них были арестованы) и о его следственном деле после ареста. Версия Решетовской расходилась с его собственной и была более подробной. Однако для западных читателей все эти детали судопроизводства в СССР после войны были вообще непонятны. Их больше интересовала романтическая часть книги, эмоциональный портрет молодого писателя, который к 1974 году превратился в сурового пророка и обличителя.

В конце марта я, как просил Солженицын, написал подробную критическую рецензию-эссе на книгу – биографию «Солженицын» Давида Бурга и Джорджа Фейфера. Ошибок, преувеличений и искажений в этой книге было действительно много. Солженицын представал в ней не просто писателем, а «фельдмаршалом тайной армии бывших заключенных», именно с его произведениями авторы связывали весь феномен «Пражской весны» 1967–1968 годов. Они предрекали, что конец XX века станет известен в будущем как «эпоха Солженицына». Солженицына, по мнению авторов, не арестовывали и не высылали из СССР только потому, что власти боялись связанных с такими действиями массовых забастовок на заводах и в учреждениях СССР.

Мой очерк-рецензия был опубликован в США в «Нью-Йоркском Ревью книг» и в Германии в газете «Ди Цайт»[76]. В середине 1973 г. на Западе появился и четвертый номер самиздатного журнала «Вече», но уже в издательском печатном варианте. Он содержал две главы из воспоминаний Решетовской, посвященных работе Александра Исаевича над повестью «Один день Ивана Денисовича» в 50-х годах и всем проблемам, связанным с ее появлением в «Новом мире» в 1962 году. Решетовская безусловно знала эти подробности лучше всех и ее версия событий была очень информативна и интересна. Эти тексты, конечно, звучали и в русских программах иностранных радиостанций. Основателем и редактором журнала «Вече» был Владимир Осипов, диссидент русского националистического движения с восьмилетним стажем заключения по политическим статьям. Подозревать его в сотрудничестве с КГБ или даже с АПН не было никаких оснований. Совпадая по времени с протестом адвоката Хееба против публикации Решетовской, эти главы из «Вече» лишали акцию Хееба всякой логики. Ни Хееб, ни Солженицын не могли запретить литературную деятельность Решетовской, публикации Решетовской. А западные биографы Солженицына – их уже было несколько – могли теперь пользоваться именно воспоминаниями его жены при изложении событий 1936–1965 годов.

В остальном моя жизнь в Англии в 1973 году проходила спокойно. В институте нужно было работать 7–8 часов ежедневно, остальное время уходило на переписку по разным делам, в основном, издательским. Прежде всего я занимался делами моего брата и собственными, а также выполнял просьбы друзей. В том числе Лидии Чуковской, попросившей меня узаконить публикацию на Западе еще в 60-х годах двух ее книг: «Софья Петровна» и «Спуск под воду», изданных на русском языке и в переводах; Владимира Дудинцева, имевшего ряд претензий к издателям еще по роману «Не хлебом единым», печатавшемуся в СССР в 1956 году, и других.

Никакой открытой политической деятельностью я не занимался. Тем не менее в начале августа 1973 года меня вызвали в Посольство СССР в Лондоне и зачитали мне Указ о лишении советского гражданства. Никаких конкретных претензий не предъявляли. Причины были скрыты общей формулировкой «антисоветская активность». И для меня, и для моей жены эта акция была неожиданной. Подобные «указы» принимались не только в отношении меня, но всегда издавались после того, как тот или иной диссидент или опальный писатель не возвращался на родину после истечения срока действия его заграничного паспорта. (Паспорт в то время выдавался строго на срок поездки.) Я в резкой форме опротестовал в Посольстве незаконное решение Президиума Верховного Совета СССР и потребовал указать мне, какие именно действия с моей стороны повели к такому решению. Ответа я не получил.

Из СССР по поводу этого «указа» от своих старых друзей я писем не получал. Неожиданно, причем через американскую дипломатическую почту, пришло письмо от Солженицына. Я был очень обрадован, как и в случае его первого письма в 1964 году. На этот раз письмо было совсем другим, без всякого сочувствия. Я бы умолчал об этом эпизоде, списав его на какую-либо ошибку «информационного обмена». Но Солженицын сам, в своей продолженной недавно литературной автобиографии, упомянул повод для своего письма:

«Затем вскоре стали приходить от Жореса новости удивительные, да прямо по русскоязычным передачам, я сам же в Рождестве-на-Истье прямыми ушами и слушал. То, по поводу отобрания у него советского паспорта, ответил корреспонденту по-русски, я слышал его голос, на вопрос о режиме, господствующем в СССР: “У нас не режим, а такое же правительство, как в других странах, и оно правит нами при помощи конституции”. Я у себя в Рождестве заерзал, обомлел: чудовищно! Самое прямое и открытое предательство всех нас!.. То он сравнивал Сахарова (опаснейшее для последнего) с танком, ищущим помощи западных правительств. Тогда вскоре, осенью 1973, я имел оказию отправить ему письмо по “левой” в Лондон и отправил негодующее. (Признаться, я не знал тогда, а надо бы смягчить на то: у Жореса остался в СССР сын, притом в уголовном лагере.)»[77]

Письмо Александра Исаевича меня, прежде всего, не столько возмутило, сколько удивило. Во время пребывания в Англии, не только в 1973 году, но и в последующие годы, я ни разу не давал каких-либо интервью на русском языке и не имел контактов ни с русской службой Би-би-си, ни с радиостанцией «Свобода». Интервью, в котором я говорил о Конституции СССР, было случайным интервью на английском языке еще весной корреспонденту канадского радио, сумевшему пройти в институт (обычно по взаимному согласию с дирекцией ко мне журналистов и фотографов туда не пропускали). Мой разговор, в котором упоминалась Конституция, был связан с тем, что в разнообразном политическом спектре советских диссидентов я принадлежал по взглядам к группе «законников», которые доказывали, что не мы, «диссиденты», а правительство нарушало в СССР нормы собственной Конституции. Этим определялось и название моей книги о цензуре и перлюстрации писем в СССР – «Тайна переписки охраняется законом». Заголовок этот – короткая цитата одной из статей Конституции СССР. Сравнение Сахарова с танком – это уже из лексики самого Солженицына, который сравнивал свои и Андрея Дмитриевича действия в августе 1973 года как «бой