Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

«Вступая в этот бой, ни он, ни я не могли рассчитывать на западную поддержку большего размаха, чем она была все эти годы… А теперь, накал западного сочувствия стал разгораться до температуры непредвиденной… сила западной гневной реакции была неожиданной для всех – и для самого Запада…»[78], и далее в том же духе. Солженицын и в оценке собственной борьбы, и действий Сахарова всегда был склонен к военным терминам и преувеличениям в части реакции Запада. Но только до тех пор, пока сам не оказался за пределами СССР!

В это же время, в конце августа 1973 года Солженицын заметил и поверил в совершенно не существовавшую смену политики Запада по отношению к СССР – от сближения, детанта, к острейшей конфронтации, причем вопреки политике собственных правительств… «Всё это время высказывались наирезче круги левые и либеральные – всё друзья СССР и наиболее влиятельные в западном общественном мнении, создававшие десятилетиями общий левый крен Запада… В затруднении были правительства Никсона и Брандта, кому стоянием нашим срывалась вся игра. Киссинджер уклонялся и так и сяк… Ватикан парализованный… прохранил весь месяц молчание… Папа так и не промолвил ни слова…»[79]

В этом угаре воображаемого «великого сражения» написал Солженицын и Медведеву «по левой» свое письмо, не очень задумываясь о его содержании. Нужно было просто отстранить его от «сражения», в котором он, собственно говоря, не участвовал, Да и не видел его. Никакого сражения в действительности и не было – вся эта «буря», судя по всему, полыхала лишь в русских передачах по радио – «мы ушам не верили, переходя от одной станции к другой, ежеутренне и ежевечерне…» Именно по этим русским передачам с Запада Солженицын решил, что после его интервью… «Запад разволновался, разколыхался невиданно, так что можно было поддаться иллюзии, что возрождается свободный дух великого старого континента»[80]. Потом все же Солженицын решил выйти из этого «боя»: «надо было экономить время работы, силы, резервы – для боя следующего, уже скорого, более жестокого…»[81].

На письмо Солженицына я ответил по той же «левой» линии, объяснив без особых церемоний, что голоса моего по русским передачам он слышать не мог, так как не было у меня никаких интервью в связи с лишением гражданства. В последующем я узнал, что «левая» диппочта диссидентов в Посольстве США обычно читалась и подвергалась копированию. На каждого известного диссидента и в ЦРУ и в британских службах безопасности существовали «досье», которые изучались экспертами. Когда в 1977 году решался вопрос о предоставлении мне разрешения на постоянное проживание в Англии (до того я получал лишь годовые продления визы), то мне пришлось подвергнуться двум семичасовым допросам в здании британского министерства обороны. Два пожилых английских контрразведчика, владевшие русским языком, тщательно проверяли всю мою биографию. Они, как было видно, знали не только мои опубликованные работы, но и содержание моей «левой» переписки по американской диппочте. Они также имели перед собой вырезки из эмигрантских газет с критикой братьев Медведевых. Они знали и о том, что мой старший сын остался в СССР в заключении.

Знал это, конечно, и Солженицын, я говорил ему об этом несколько раз и в последний раз при прощании в Жуковке.

Письмо вождям Советского союза

Незадолго до мощного «потрясения основ», для которого много лет готовился «Архипелаг ГУЛАГ», раздался странный «хлопок» солженицынского «Письма вождям», которое было написано в той же «Борзовке» в конце августа 1973 года. Это письмо удивило не только читателей в СССР или тех, кто слушал зарубежное радио, не только западных журналистов и читателей, но и самих «вождей СССР» – так называл Солженицын всех членов Политбюро.

Письмо это было написано 28–31 августа, датировано 5 сентября 1973 года и в этот же день по приезде писателя в Москву передано на имя Брежнева через окошко приемной ЦК КПСС на Старой площади. В этот же день Солженицын по конфиденциальным каналам передал ИМКА-Пресс в Париже и издателям в Нью-Йорке срочное указание немедленно публиковать «Архипелаг ГУЛАГ». По-видимому, оба эти действия были взаимосвязаны и представляли собой сложный заранее продуманный маневр, замысел которого ни тогда, ни впоследствии не раскрывался писателем в полном объеме. Результат этого «маневра» оказался противоположным тому, на который рассчитывал Солженицын. Это произошло главным образом потому, что он по своему обычаю ни с кем не посоветовался по поводу содержания своего «Письма» и самой тактики «двойного удара», но в разных и противоположных направлениях.

В начале сентября 1973 года Солженицын поддался иллюзии своей колоссальной политической силы. Дал «директиву» печатать «Архипелаг» и в тот же день послал «Письмо вождям». «… И это было истинное время для посылки такого письма: когда они впервые почувствовали в нас силу. «Письмо вождям» я намерен был делать с первой минуты громогласным, жена остановила: дай им подумать в тиши!»[82]. Но через месяц автор письма не выдержал – пустил «Письмо» в Самиздат и передал западным корреспондентам.

Был уже октябрь, когда «Письмо вождям» достигло ИМКА-Пресс и русских западных радиостанций. Но оно не стало «громогласным». В ИМКА-Пресс и на русской службе Би-би-си, откуда я получил тогда текст «на экспертизу», сразу подумали, что «Письмо вождям» – это умелая подделка КГБ, явная провокация, организованная для нейтрализации «Архипелага», первый том которого уже печатался в Париже на русском языке большим тиражом – 50 тысяч экземпляров. Содержание «Письма» поражало примитивностью и нелепостью, а само обращение к «вождям» – подобострастием. Членов Политбюро уже давно и в СССР никто не называл «вождями», они были партийными чиновниками. Поэтому передачи «Письма» по радио, которых ждал Солженицын, были отложены. Адвокат Хееб подтверждал, что «Письмо» принадлежит его клиенту и требовал его немедленной публикации. Однако сотрудники ИМКА-Пресс командировали надежного человека в Москву для встречи с Солженицыным.

Нужно было любыми способами остановить распространение в Самиздате и публикацию за границей «Письма вождям» как документа слабого и недостойного, если не сказать глупого. «Письмо», оригинальный текст которого был недавно опубликован в сборнике архивных документов ЦК КПСС[83], начиналось с сопроводительного короткого письма лично Брежневу, в котором подобострастно сообщалось: «Уважаемый Леонид Ильич! Вопреки написанному мною множественному заголовку… посылаю письмо в единственном экземпляре Вам одному, притом через окошко приемной ЦК. Я полагаю, что решения будут зависеть больше всего от Вас лично, а Вы уже сами изберете, с кем из Ваших коллег Вы захотите посоветоваться»[84]. Солженицын обещал, что если предложения писателя будут приняты, то «Россия в своей будущей истории не раз еще вспомнит Вас [Брежнева. – Ж. М.] с благодарностью»[85].

В тексте самого «Письма» было множество утверждений, которые сильно шокировали руководство ИМКА-Пресс, и редакторы настаивали на их удалении. Солженицын, однако, сопротивлялся. Для Солженицына «Письмо вождям» было частью особого стратегического плана. Он был уверен, что «Архипелаг» покачнет власть «вождей» и они в результате этого будут готовы на переговоры. На 1974-й год он составил прогноз о возможных последствиях публикации «Архипелага». Наиболее возможной реакцией властей он считал «высылку за границу»[86]. Но не исключал возможность «переговоров и уступок». «Мой замысел отчасти и был: нанося прямой крушащий удар “Архипелагом” – тут же смутить отвлекающей перспективой “Письма”, поманить их по тропке 9-го пункта»[87] – т. е. к уступкам и переговорам.

«В декабре я послал своему адвокату и издателям такой график: печатать “Письмо” автоматически через 25 дней после первого тома “Архипелага”. То есть, давши вождям подумать 25 дней… Не могло, чтоб совсем никто наверху не задумался над “Письмом”. Но когда ТАСС закричало так гневно и бранно, в этой багровой окраске примирительный тон письма мог восприняться как уступка моя, как будто я напуган… Мой замысел – от “Архипелага” сразу и прямо пытаться толкнуть нашу государственную глыбу оказался слаб, плохо рассчитан… И 10 января со случайной оказией я поспешил остановить печатание “Письма”. Это успело телефонным звонком в последний миг»[88].

Но остановить «Письмо» было уже невозможно. Текст его, хоть и не очень широко, но уже пошел в «самиздат». Сумели получить оригинальный текст и корреспонденты некоторых газет, включая «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост»[89]. Но адвокат Хееб разослал в редакции крупных газет запрет на публикацию письма, поэтому о его существовании почти никто не знал. Между тем советники Солженицына из ИМКА-Пресс сумели убедить Солженицына в том, что письмо в том виде, в каком оно отправлено Брежневу, вызовет глубокое разочарование западных читателей и серьезно повредит распространению «Архипелага». Солженицын внял этим просьбам и начал переделывать письмо…

Но ведь его уже прочли – и Брежнев, и остальные