Игры Ариев. Книга шестая - Андрей Снегов

— Они тебя боятся, Олег, — сказал Волховский, взял меня под руку сухой старческой ладонью, покрытой пигментными пятнами, и мы продолжили наш путь по заснеженной дорожке внутреннего парка.

Его хватка была железной, и мне казалось, что я чувствую жар его рун, проникающий мне под кожу через несколько слоев толстой шерстяной ткани.

— Боятся, но не настолько, чтобы забыть об интригах и борьбе за власть, — продолжил Волховский, и в его голосе появились менторские нотки. — Страх — чувство переменчивое, ненадежное, как погода в марте. Сегодня они боятся тебя, а завтра — кого-то другого. Страх нужно постоянно поддерживать, постоянно напоминая о себе, постоянно подкрепляя свой образ. Иначе он выветривается, как запах духов, оставляя после себя лишь смутное воспоминание и растущую смелость. Прилюдное отсечение головы этого незадачливого идиота — лишь первый шаг на пути твоего становления в качестве полноправного правителя. Первый и, надеюсь, не последний. Ты показал, что готов применять силу. Теперь нужно показать, что ты готов применять ее со смыслом.

— А каким должен быть второй шаг? — спросил я, когда молчание затянулось и стало почти невыносимым.

— Спасение городка одного из твоих данников от Тварей из Прорыва, например, — предложил он тоном учителя, объясняющего нерадивому ученику прописные истины. — Выйди против них лично, с мечом в руке, плечом к плечу с его воинами. Покажи, что ты не только умеешь рубить головы жадным до власти, но и способен защитить людей от настоящей угрозы. Князья должны не только бояться тебя, но и уважать!

Волховский остановился и повернулся ко мне. Его выцветшие голубые глаза буравили меня с такой силой, словно пытались проникнуть в самые потаенные уголки души, чтобы прочитать все мои тайные и явные намерения.

— Страх — хороший фундамент, но на нем одном далеко не уедешь, — его голос стал тише, проникновеннее. — Страх порождает ненависть, а ненависть рано или поздно находит выход в кинжале, направленном в спину темной ночью, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Но если подданные будут знать, что их господин готов защитить их от любой беды, готов встать между ними и Тварями, что рвутся из Прорывов, готов пролить собственную кровь ради их спасения — они будут служить не из страха, а из благодарности. А благодарность, Олег, — куда более надежный союзник, чем страх. Благодарность не превращается в ненависть и не точит кинжалы.

В словах старика была правда — горькая, циничная, но неоспоримая, проверенная столетиями человеческой истории. Князь Псковский, мой биологический отец, правил железной рукой и не знал пощады к врагам. Его боялись, боялись до дрожи в коленях, до ночных кошмаров, но и ненавидели всей душой. И когда пришел его час, когда я собственноручно отрубил ему голову в подвале этого самого Кремля, никто не встал на его защиту. Никто не оплакал его смерть. Его подданные вздохнули с облегчением, узнав, что тиран больше не будет отравлять их жизни своей жестокостью, и явились по первому моему зову, чтобы принять мою власть либо взять ее в свои руки.

Я не хотел такой судьбы. Не хотел, чтобы после моей смерти люди плевали на мою могилу и проклинали меня. Не хотел, чтобы мое имя стало синонимом тирании и беспощадности, чтобы матери пугали им непослушных детей.

— По-вашему, полноценный союзнический договор с распределением полномочий между Апостольным и зависимыми княжествами невозможен? — спросил я, хотя заранее знал ответ на этот вопрос, знал его так же ясно, как собственное потерянное имя.

Волховский лукаво улыбнулся — словно я сказал что-то невероятно наивное и оттого забавное, словно ребенок спросил, почему небо голубое.

— Ну, почему же, бумага стерпит все, — произнес он с той особой интонацией, которая превращает любое утверждение в свою противоположность. — Можно написать какие угодно красивые слова о равенстве и братстве, о взаимном уважении и справедливом распределении полномочий и финансов. Ты же изучал историю государства российского, как и мой непутевый правнук? А если изучал, то должен помнить, что такие союзы всегда распадались. Рано или поздно, но всегда — без единого исключения. А слишком демократичный апостольный князь отправлялся в погребальный костер в результате сомнительной смерти! Внезапная болезнь, несчастный случай на охоте или во время сражения с Тварями, отравление на пиру — способов избавиться от неудобного правителя придумано немало.

Он был прав, и я понимал это. Демократия и почти абсолютная княжеская власть несовместимы — как огонь и вода, как свет и тьма, как жизнь и смерть. Это аксиома политики.

— Только жесткая вертикаль и постоянная демонстрация силы? — спросил я, хотя это был скорее не вопрос, а констатация факта.

— Кнут и пряник — формула известна со времен твоего тезки по прозвищу Мудрый, — Волховский остановился, отпустил мой локоть и повернулся к старой ели, на ветвях которой недовольно цокала пушистая рыжая белка, потревоженная нашим присутствием.

Зверек смотрел на нас черными глазками-бусинками, в которых читались одновременно любопытство и настороженность — как у князей, еще недавно оценивающих меня во дворце. Его рыжий хвост мелко подрагивал от напряжения, распушившись на морозе, а цепкие лапки крепко держались за промерзшую кору, готовые в любой момент унести своего хозяина прочь от потенциальной опасности.

— А еще ты должен заставить их конкурировать между собой, — задумчиво произнес старик, не отводя взгляда от белки, словно разговаривал с ней, а не со мной. — Спорить и взывать к справедливому суду! Пусть они грызутся друг с другом за твое внимание, за твою благосклонность, за крохи с твоего стола. Пусть интригуют друг против друга, пишут доносы, ищут компромат, выискивают малейшие проступки соперников. Пока они заняты междоусобными склоками, пока видят врага друг в друге — им будет не до заговоров против тебя.

— А справедливый суд должен буду вершить я? — уточнил я, усмехнувшись.

— А кто же еще? — Волховский повернулся ко мне, и в его выцветших голубых глазах мелькнуло что-то похожее на детское озорство. — Верховный судья, последняя инстанция, голос справедливости — все это должен быть ты. И только ты. Никаких советов, никаких коллегий, никаких голосований. Твое слово — закон. Твое решение — окончательно и обжалованию не подлежит. Это тяжелое бремя, я знаю. Но иначе нельзя. Любая альтернатива — путь к хаосу и распаду, к