Игры Ариев. Книга шестая - Андрей Снегов

фраза прозвучала с убежденностью, которой на самом деле я не ощущал. Князь не имеет права на сомнения — по крайней мере, на те, которые произносятся вслух. Сомнения князя — это яд, который отравляет тех, кто стоит рядом, и подтачивает фундамент, на котором держится власть.

— Мы будем бессмертными и никогда не умрем⁈ — спросил Гдовский и одарил меня полным иронии взглядом человека. — Эх, где мои семнадцать лет…

— Мне почти девятнадцать, — поправил его я. — А когда смотрю на беззаботных сверстников-безруней, гуляющих по Пскову, кажется, что уже все тридцать — не меньше…

Это была правда. Я вспомнил парней и девчонок моего возраста, которые гуляли по улицам Пскова — смеющихся, обнимающихся, бросающих друг в друга снежками — и вновь почувствовал себя стариком, подглядывающим за чужой молодостью через мутное оконное стекло.

Они жили по-настоящему, не задумываясь ни о рунах, ни о Тварях, ни о том, переживут ли они следующую неделю. А я стоял на вершине башни — с одиннадцатью рунами на запястье, с чужой кровью на совести и с грузом ответственности на плечах, который согнул бы и более взрослого.

— Перед лицом каждодневной смертельной опасности арии быстро взрослеют, — пожал плечами Гдовский, — а с таким количеством рун на запястье…

Он не закончил фразу, повернулся ко мне и посмотрел на мою левую руку.

— У новоиспеченных гвардейцев мало рун, — задумчиво произнес Гдовский и перевел взгляд на парней, тренирующихся внизу. — Их тоже за яйца на рунную вершину потащишь? На такую ораву смертников не напасешься…

Он произнес это вскользь, но за кажущейся легкостью тона скрывался серьезный вопрос. Шесть десятков ариев. У большинства — по две-три руны. Чтобы превратить их в боеспособную силу, каждому нужно минимум пять, а лучше — шесть или семь. А каждая новая руна — это чьи-то смерти. Где я собираюсь взять столько приговоренных?

— Предлагаю решать проблемы по мере их поступления, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Сначала превратим в команду эту партию ариев, а затем возьмемся за расширение гвардии…

Ответ был уклончивым — я сам это понимал. Правда заключалась в том, что у меня не было решения этой проблемы. Была лишь надежда — смутная, иррациональная, замешанная на интуиции, а не на расчете, — что все сложится само собой, что в Прорывах мы убъем немало Тварей, и нас ожидают сражения с не только с ними, но и с людьми.

Гдовский резко повернулся и пристально посмотрел мне в глаза. Его взгляд из задумчивого стал острым и пронизывающим, словно он пытался добраться до моих мыслей напрямую, минуя слова и витиеватые фразы.

— Олег, зачем все это? — тихо спросил он. — Что ты задумал?

Можно было соврать. Отделаться общими фразами о защите Псковщины, о долге перед народом и верности Императору. Гдовский бы не поверил, но принял бы — как принимают условности игры, в которую вынуждены играть все арии от мала до велика. Можно было промолчать, отшутиться или перевести разговор на другую тему, но мой бывший наставник хотел услышать правду, и в моих же интересах было ее озвучить.

— Я хочу изменить Империю! — чуть помедлив, признался я.

Гдовский ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочесть. Ветер трепал его волосы, снежинки оседали на плечах мундира, а в серых глазах не отражалось ничего — ни страха, ни удивления, ни осуждения. Ничего, кроме холодного, пристального внимания.

— Захватить, чтобы изменить, ты хотел сказать? — наконец нарушил молчание Гдовский и вскинул брови.

— Нет, силовой захват власти не входит в мои планы! — заверил я своего бывшего наставника и посмотрел ему прямо в глаза. — Если мои догадки о том, что ждет нас в ближайшем будущем верны, то она сама упадет в мои руки, словно спелое яблоко!