Игры Ариев. Книга шестая - Андрей Снегов

Лада и Забава. Две дороги, каждая из которых манила меня по-своему. Третья — пятнадцатилетняя дочь Императора, которую я видел всего пару раз. И я, стоящий на развилке, как герой древних сказаний — только в сказаниях обычно указывают, что ждет путника в конце каждой, а меня ждала полная неизвестность.

— Я заблудился в себе, словно в трех соснах, — признался я и отвернулся к окну, за которым заснеженные ели расступились, открывая вид на подъездную аллею. — Ты же ходок и можешь меня понять. Одна женщина — это полбеды. Две — это беда. А две, одна из которых — дочь Императора, а другая — сестра единственного друга… Это не беда, Алексей, это катастрофа!

— Нет, не могу! — он отрицательно покачал головой, и на его губах появилась тень прежней, привычной улыбки — горькой и ироничной. — Я не испытывал ни к одной из своих девиц никаких чувств. Даже страсти не испытывал, если честно. Бежал от себя и прятался в чужих постелях, чтобы скрасить одиночество. Это было не удовольствие, а обезболивающее, которое действует слабее и отпускает быстрее. С момента приезда в Псков у меня никого не было, и я прекрасно себя чувствую…

— Добавь еще «потому что рядом со мной есть ты», — съязвил я и невесело усмехнулся.

Шутка вышла неловкой и плоской — из тех, что произносят не для того, чтобы рассмешить, а чтобы разрядить напряжение, которое становится невыносимым.

— Добавил бы, если бы ты не запер меня в той клетке, — ответил Алексей.

Пока я размышлял, как лучше отреагировать на реплику Алексея, машина въехала в заснеженный двор, обогнула обледеневший и остановилась у обгоревших руин парадного входа моего бывшего дома.

Я замер. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя через стекло на то, что осталось от места, где прошло мое детство. Руки непроизвольно сжались в кулаки, а руны на запястье полыхнули жаром, пробуждая агрессию и наполняя тело Силой.

— Пойдем, — сказал я, постаравшись, чтобы это не прозвучало как приказ, и открыл дверцу.

Я ступил в снег, и в лицо дохнул обжигающий холод. Убирать его было некому, и он доставал до днища лимузина. Я прошел несколько шагов и осторожно поставил ногу на обугленную ступень. Она жалобно скрипнула, грозя обрушиться, но я поднялся на крыльцо и оттолкнул ногой покосившуюся, висящую на одной петле и честном слове дверь.

Дом был мертв и восстановлению не подлежал. Крыша обрушилась внутрь, и почерневшие балки лежали крест-накрест, образуя нагромождение обугленных досок, из которых торчали ржавые гвозди и скобы. Стены сохранились лишь частично — правая, выходившая на сад, рухнула полностью, и сквозь зияющую брешь виднелись заснеженные кроны деревьев. Левая стена стояла — закопченная, покрытая трещинами, с пустыми глазницами окон, в которых блестели осколки почерневшего стекла.

Запах гари почти выветрился, пахло особенным запахом запустения, который появляется в брошенных жилищах — запахом отсутствия жизни и пустоты. Мороз пробирал до костей — стены больше не держали тепло, и ветер гулял в развалинах, задувая снежную пыль в каждую щель.

Я осторожно продвигался вперед, в бывшую гостиную — меня тянуло туда, словно магнитом. Под ногами хрустели обломки штукатурки, куски стекла и осколки посуды — все, что могло сгореть, сгорело. Алексей молча шел следом, и я чувствовал, что он ждет продолжения разговора, ждет ответа на свою реплику.

Я остановился ровно на том месте, где стоял в ночь, которая изменила мою жизнь и меня самого. Стоял на коленях, и смотрел, как умирает мой отец, мои братья и моя сестра. Воспоминания нахлынули разом, безжалостно и неудержимо, стараясь прорвать плотину, которую я старательно возводил месяцами.

Я удержал их в глубинах памяти и не дал волю эмоциям. Прошлое исчезло. Оно превратилось в угли — в те самые угли, которые хрустели у меня под ногами. Дом, семья, детство, звонкий смех, сказки, которые я читал братьям, поцелуи с первой девчонкой на чердаке — все сгорело в огне, который зажег человек, чье имя я теперь носил. Человек, которого я обезглавил собственноручно. Человек, чей трон я теперь занимаю.

Я стоял посреди руин и молчал. Горло перехватило — не от холода, а от тоски, которая была сильнее любой физической боли. Она напоминала мне, что я все еще человек, а не машина для убийства, не цепной пес на привязи, не шахматная фигура в чужой партии.

— Здесь князь Псковский убил мою семью, — сказал я и повернулся к Алексею.

Он молчал, ожидая продолжения прерванного в машине разговора, и был необычайно серьезен. Его серые глаза потемнели, приобретя стальной, почти свинцовый оттенок, а черты лица — обычно мягкие и подвижные — заострились, словно высеченные из камня. Ветер трепал его светлые волосы, забрасывая снежную крупу на меховой воротник, но Алексей не замечал ни холода, ни снега. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который вот-вот скажет что-то важное — с напряженным, почти болезненным вниманием.

Я даже заподозрил на мгновение, что его образ шута и балагура — лишь маска, за которой скрывается настоящий Волховский — такой же рассудительный и опасный, как его прадед.

— Я тоже был наследником Рода, тоже не собирался на Игры и без устали тренировался, потакая железной воле отца, — тихо сказал я и обвел взглядом обугленные стены, словно ища в них подтверждение своим словам. — Вот здесь, в этом зале, отец ставил мне руку для удара с восьми лет. Здесь я проливал первую кровь — свою, не чужую, и считал синяки и ссадины после каждой тренировки. Сама мысль об убийстве человека ради получения руны казалась мне кощунственной, ибо все мы созданы по образу и подобию Единого. Я был мальчишкой, Алексей. Обычным мальчишкой, который любил сладкое, дрался до первой крови с друзьями-безрунями и воровал яблоки из соседского сада.

— Без рун на запястье у ария нет шансов выжить среди рунных князей и княжен, — продолжил я и перевел взгляд на Алексея. — Разве что сбежать куда подальше и наняться в дружину, а там уж — как повезет. Служить простым воином, спать в казарме, есть из общего котла и надеяться, что тебя не узнают и не донесут. Если бы мой брат Свят остался жив и в будущем вернулся с Игр, то рано или поздно убил бы меня