Игры Ариев. Книга шестая - Андрей Снегов

позу не изменил, но воздух в кабинете словно загустел и стал плотнее. Двадцать рун, скрытых под рукавом его мундира, отозвались на эмоции хозяина — я почувствовал это по ощутимому покалыванию в собственных рунах, по тому, как на мгновение участилось сердцебиение. Старик контролировал свою Силу мастерски, не выпуская наружу ни капли больше необходимого, но даже то немногое, что просачивалось наружу, заставляло кожу покрываться мурашками.

— Держитесь друг друга — одиночки в нашем мире не выживают! — добавил он, переведя взгляд с правнука на меня и обратно.

— Я обязательно подумаю об этом на досуге! — процедил Волховский-младший и решительно вышел из комнаты, не потрудившись аккуратно прикрыть за собой дверь.

Князь проводил правнука долгим, задумчивым взглядом, и мне показалось, что на мгновение морщины на его лице стали глубже, а плечи под темным мундиром слегка опустились. Это длилось мгновение — не больше, а затем старик снова выпрямился, демонстрируя привычное бесстрастие.

Он медленно повернулся ко мне. Камин отбрасывал на его лицо рыжие блики, и в их мерцающем свете выцветшие голубые глаза казались почти янтарными. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, нарушаемой лишь треском поленьев и свистом метели за окном.

— Так даже к лучшему, — сказал он негромко, и в его голосе не прозвучало ни обиды на правнука, ни досады.

Волховский опустил руку в карман мундира — медленно, с той нарочитой неторопливостью, которая отличала все его движения, и извлек из него конверт. Увесистый, из плотной гербовой бумаги, запечатанный темно-красным сургучом, на котором был оттиснут имперский герб. Старик наклонился вперед и положил его на стол.

— Император удовлетворил твою просьбу! — произнес он и слегка подтолкнул конверт ко мне.

Я взял его в руки и перевернул. На обороте красовалась каллиграфическую надпись, выведенная черными чернилами: «Олегу Псковскому, Апостольному князю». Я сломал сургучную печать, и под ней обнаружилась еще одна — личная печать Императора, тисненная золотой фольгой. Я развернул хрустящую дорогую бумагу и начал читать.

«Дорогой мой бывший и будущий зять! Я решил удовлетворить твою просьбу и освободил князя Гдовского от государственной службы. Позволю дать тебе совет на правах старшего товарища: впредь не убивай своих гвардейцев слишком быстро! Иначе с кем останешься и кем станешь, юный князь?»

Я оторвал взгляд от письма и посмотрел на Волховского. Старик наблюдал за мной с выражением настороженного ожидания, словно он заранее знал содержание письма и теперь проверял, как я на него отреагирую.

— Это угроза? — спросил я, протянув ему письмо через стол.

Волховский взял листок двумя пальцами — аккуратно, как берут ядовитое насекомое, поднес его к глазам и прочитал короткое сообщение.

— Скорее, насмешка, — заключил он, аккуратно сложил письмо и положил его на стол, точно по центру карты Империи, так что лист накрыл собой Великий Новгород. — Никогда не забывай, что даже в шутках Императора есть определенный посыл!

— И какой же? — недоуменно спросил я.

— Поразмысли об этом — голова дана нам не только для того, чтобы в нее есть! — ответил старик и поднялся с кресла, опершись обеими руками на трость. — Ты должен научиться читать между строк иначе долго не проживешь!

Сегодняшняя беседа была окончена. Волховский двинулся к двери, и его трость гулко постукивала по ковру. Он остановился у полуоткрытой двери, полуобернулся и посмотрел на меня через плечо. Свет огня, пылающего в камине, высветил глубокие морщины на старческом лице и превратил его в маску древнего божества — строгого, всеведущего и безжалостного.

— Лада любит тебя, дурака, больше жизни — цени это! — тихо сказал он и вышел из кабинета.

Глава 16

Возвращение к истокам

Визит в Изборск я откладывал очень долго. Откладывал до тех пор, пока потребность увидеть места, в которых я рос, стала нестерпимой и перевесила тяжесть воспоминаний, связанных со смертью родных. Их сожгли в погребальном костре, так сказал мне старик Козельский. И отца, и братьев, и младшую сестренку. Горящие руины отчего дома, которые я видел из вертолета, были пусты.

Эта картина преследовала меня до сих пор, и частенько я просыпался в холодном поту от того, что снова видел пламя, пожирающее наш фамильный особняк и мою прежнюю жизнь, в которой я был просто мальчишкой, а не Апостольным князем, одиннадцатирунником и Бешеным Псом.

Отказаться от полета на вертолете пришлось из-за тяжелых воспоминаний, а не из опасения за собственную жизнь. Я направился в Изборск на автомобиле, потому что не хотел смотреть на пепелище из иллюминатора, как смотрел тогда — плачущий, оглушенный горем и не понимающий, что происходит.

Волховский-младший вызвался меня сопроводить, и я не стал возражать. Алексей был единственным человеком, с которым я мог позволить себе быть не князем, а просто восемнадцатилетним парнем, уставшим от бесконечных интриг, подковерных игр и ночных кошмаров.

В пути мы разговаривали мало, ограничившись обсуждением повседневных дел и планов на следующую неделю. Алексей сидел напротив меня, привалившись плечом к кожаной обивке роскошного салона лимузина, и рассеянно листал папку с документами, которую притащил с собой. Иногда он поднимал глаза и мельком смотрел на меня, явно томясь от разделившей нас недосказанности.

С каждым километром, приближавшим нас к Изборску, ком в горле становился все ощутимее, а руны на запястье мерцали ярче, откликаясь на нарастающее волнение. Одиннадцать древних символов светились золотом, словно пытаясь согреть меня изнутри и защитить от боли, которая ждала впереди. Но от этой боли не могли защитить даже руны — она была не физической.

Когда лимузин въехал на узкие улицы родного города, я жадно прильнул к окну. Изборск ничуть не изменился: все те же узкие мощеные улицы с булыжниками, отполированными колесами авто и подошвами сотен поколений горожан. Все те же дома с яркими фасадами — желтыми, голубыми и зелеными, выкрашенными в цвета, которые мать утверждала на городском совете лично, потому что считала, что серость и уныние убивают душу не хуже Тварей. Все те же имения купцов на окраинах — основательные, крепкие, с коваными воротами и каменными заборами, за которыми скрывались яблоневые сады, засыпанные снегом.

— Красиво здесь, словно на открытках, — с тоской протянул Волховский, не отрывая взгляда от придорожных пейзажей, проплывающих за окном. — Знаешь, те, которые продают на ярмарках — с нарисованными яркими домиками в снегу. Только здесь все настоящее.

В его голосе не было наигранности. Алексей действительно восхищался городом, и я почувствовал укол