Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Девушка пояснила, что после травмы у нее нос стал чуть шире, на нем появилась горбинка, как будто больше, чем раньше была.　

— И вы полагаете, что этого достаточно?　

— Потерпевшей надо верить.　

— Возможно, она стала еще красивее, — заметила Лидия Григорьевна то ли в шутку, то ли всерьез.　

Но мы не отреагировали на ее замечание. Недодаев с надеждой глядел на меня, ожидая совета.　

— Почему бы вам, Кузьма Леонидович, не сделать сравнения лица потерпевшей с ее фотографиями до травмы?　

— Где же взять такие фото?　

— Попросить у потерпевшей. Они наверняка у нее есть.　

— Как же мне быть? — расстроенно спросил Недодаев. — Вернуть дело на доследование?　

— Это надо было сделать в распорядительном заседании, — вмешалась в разговор Лидия Григорьевна. — А теперь вы собрали столько людей — восемь свидетелей, потерпевшую, конвой. — Что вы им скажете? Идите по домам?..　

— Иногда приходится откладывать дела и отправлять свидетелей из суда, — возразил Недодаев.　

— Вот это и плохо, что не бережем государственную копейку. Каждый свидетель стоит денег. Пора бы это усвоить, Кузьма Леонидович.　

— Ладно, — примирительно сказал я. — Пробелы следствия можно восполнить в судебном заседании. Для этого надо вызвать судмедэксперта и обозреть фотографии потерпевшей.　

Пока Недодаев звонил и договаривался с судебно-медицинским экспертом о его явке в суд, прошло минут двадцать. Судебный процесс начался с опозданием на полчаса. Я решил поприсутствовать на нем, чтобы убедиться, как Недодаев справляется со своими обязанностями председательствующего. Он, правда, не очень хотел этого. Но я успокоил его, заверив, что никаких справок писать не буду, а просто по-товарищески подскажу, как избежать отдельных недостатков. О том, что недостатки будут, я не сомневался. Любой судья, как бы опытен он ни был, не застрахован от упущений и далее ошибок во время разбирательства дела.　

У Недодаева все шло вкривь и вкось. Может быть, от того, что он волновался — мое присутствие стесняло его в какой-то мере. Но, наверное, основное было в том, что он нетвердо знал нормы уголовно-процессуального кодекса. Эти нормы надо знать назубок, чтобы, если тебя разбудят среди ночи, повторить их в точности.　

Подсудимый Василенко, девятнадцатилетний парень, чувствовал себя за барьером неуютно, губы его дрожали, как при ознобе. Однако на вопросы председательствующего отвечал с готовностью и точно. У него можно было выяснить многое. Но Недодаев к этому не стремился. Он забыл спросить у подсудимого даже день и месяц его рождения, хотя этого требовал закон, не выяснил, почему Василенко не призван в Советскую Армию, есть ли у него родители — где и кем они работают, с какого времени он содержится под стражей.　

Дальше пошло еще хуже. Недодаев не спросил, есть ли ходатайства у подсудимого, права потерпевшей разъяснил слишком кратко: «Можете давать показания и присутствовать в зале суда». Когда явился судебно-медицинский эксперт, молодая женщина, Недодаев не предупредил ее об ответственности за дачу неправильного заключения.　

Я не успевал фиксировать в записной книжке ошибки — их было так много. А про себя думал, что учебу молодого судьи надо начинать не в кабинете, а в зале заседания. Здесь, как в зеркале, видны все погрешности.　

Василенко несколько освоился со своим положением подсудимого и, признавая в целом свою вину, часть ее пытался свалить на потерпевшую.　

— Я предложил Ане пройтись со мной, она молчала, но когда взял ее за руку и немного потянул, девушка обозвала меня неприличным словом. В ответ я ударил ее кулаком в лицо. И заругался, конечно…　

Государственный обвинитель, помощник прокурора города, все поглядывал на часы, видно, спешил куда-то. Он задал несколько уточняющих вопросов и принялся что-то писать, явно не относящееся к этому делу. Потерпевшая и адвокат тоже не проявляли активности. Я надеялся, что председательствующий постарается выяснить у Василенко, где и с кем он выпивал в тот вечер, почему на него отрицательная характеристика администрации шахты «Восточная», где он до ареста работал крепильщиком, и как он относится к тому, что случилось.　

Однако никого не интересовали причины, повлекшие совершение преступления. Все заседание свелось только к доказыванию вины подсудимого. Потерпевшая сидела спиной ко мне, и я видел через головы людей, которые занимали передние скамьи, ее затылок — рыжие волосы, связанные в пучок, хотя надо было хорошенько рассмотреть ее лицо, чтобы судить, насколько оно обезображено.　

Недодаев поглядывал в мою сторону, и я знаком руки показал ему, что следует сделать перерыв: необходимо было внести коррективы в судебный процесс, чтобы он выглядел боевитым и целенаправленным.　

После перерыва, который несколько затянулся (мне было что сказать Недодаеву), суд пошел живее. На Василенко посыпались дополнительные вопросы. И он, что называется, загнанный в тупик, глухим голосом, в котором слышалось раскаяние, рассказал о каждодневных шатаниях по улицам города и пьянках, назвал фамилии приятелей. Это уже было немало, и суд мог сделать свои выводы о воспитательной работе на шахте.　

В самом начале я обратил внимание, как несколько парней в зале вели себя уж очень бойко, шумели и смеялись невпопад; теперь они притихли и сидели, опустив головы. Видно, поняли, что все, случившееся с Василенко, в какой-то мере касается и их. Мне, наконец, удалось рассмотреть потерпевшую. У нее было широкое лицо, слегка курносый нос, розовые полные губы и подведенные тушью глаза. Никакого обезображения я не замечал. Правда, я не видел еще фотографий, которые обещала принести потерпевшая после обеденного перерыва. К тому же еще неизвестно, что скажет эксперт.　

Безусловно, было непросто решать эту юридическую задачку. Но суд на то и призван, чтобы дать правильный ответ. И я не сомневался, что такой ответ буден дан.　

К концу дня приговор был вынесен. Недодаев читал его медленно, будто обдумывая каждое слово, часто запинался, плохо разбирая написанное собственной рукой. Но содержание мне понравилось. Суд отверг тезис обвинения об обезображивании лица потерпевшей и мотивировал это довольно убедительно, сославшись на заключение эксперта о том, что телесное повреждение со временем изгладимо, и на сравнение фотографий потерпевшей до травмы и в данный момент.　

Василенко был осужден к трем годам лишения свободы условно с направлением на предприятия и стройки народного хозяйства. Если бы суд не отбросил обезображение лица потерпевшей, парню грозил бы длительный срок заключения.　

* * *　

Было около восьми вечера. Я сказал Лидии Григорьевне, что еще поработаю, и она оставила мне ключи, а сама ушла домой. На стульях меня ждали три стопы административных материалов, которые нужно было перечитать, чтобы составить справку о качестве их рассмотрения в народном суде. Я взял первую стопку и положил на стол. Усевшись в