Спартак - Восставший из ада - Владлен Борисович Багрянцев

Они неспешно шли сквозь пеструю, разноголосую толпу, состоящую из эллинов, татуированных скифов и сарматов в чешуйчатых доспехах. Спартак по привычке сканировал пространство, и вдруг его взгляд замер.

У дальнего причала, выделяясь среди пузатых торговых судов своими хищными, стремительными обводами, стояли три боевых корабля. Либурны. Их окованные бронзой тараны хищно скалились над водой. А у трапов, небрежно опираясь на высокие ростовые щиты-скутумы и длинные пилумы, скучали легионеры в кольчугах и шлемах с конскими гребнями.

Римляне.

В самом сердце Боспорского царства, за тысячи миль от Италии.

Это был невероятно плохой знак. Присутствие римских военных кораблей в столице Митридата Младшего меняло весь расклад. Это означало, что щупальца Республики уже дотянулись до этих холодных берегов, и мятежный принц, возможно, уже ведет свою игру с сенатом за спиной у отца.

Спартак почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной холодок, мгновенно вытеснив остатки морской болезни. Он скосил глаза и встретился взглядом с Адобогионой. Принцесса тоже заметила красные туники легионеров. Ее зеленые глаза сузились, лицо окаменело. Слова были не нужны.

Спартак едва заметно кивнул в сторону узких торговых рядов. Не ускоряя шага, чтобы не привлекать внимания, «муж и жена» свернули в лабиринт пропахших рыбой и специями портовых улочек, мгновенно и бесшумно растворившись в густой, пестрой толпе Пантикапея. Смертельная игра на северном краю Ойкумены началась.

Глава 20. "Мы больше не на корабле".

Спертый воздух портовой таверны Пантикапея можно было резать ножом. Он густо пах дешевым фракийским вином, жареной бараниной, скифским потом и неистребимым духом рыбьей чешуи. Спартак и Адобогиона сидели в самом темном углу, натянув капюшоны и притворяясь уставшими путниками, в то время как их уши жадно ловили обрывки фраз сквозь пьяный гул.

За соседним, залитым вином дубовым столом, сцепились в яростном споре местные купцы.

— Если Младший окончательно перережет пуповину и пошлет Эвпатора в Аид, это конец! — надрывался тучный грек, брызгая слюной. Огонь масляной лампы отражался на его лысине. — Понтийский флот заблокирует пролив! Зерно сгниет в амбарах, а мы будем жрать собственные сандалии! Старик убьет торговлю!

— Остынь, Филон, и протри глаза, — осадил его худой, жилистый собеседник с обветренным лицом морского волка. — Да, Эвпатор закроет юг. Но для нас по-прежнему открыта торговля с Республикой. Римские рынки бездонны, они сожрут наше зерно и заплатят серебром. Почему, по-твоему, эти клятые либурны сейчас качаются в нашей гавани? Римляне здесь, чтобы гарантировать нам золото!

С другого конца зала доносился спор на ту же тему, но звучал он куда более зловеще. Там схлестнулись наемники в потертых кожаных доспехах.

— Римляне приносят не гарантии, а цепи! — рычал седобородый ветеран, ударяя кулаком по столу так, что зазвенели чаши. — Сегодня они ставят корабли в порту, завтра выстроят лагерь на холме, а через год обложат нас такой данью, что мы сами взвоем. Впустить легионы в Боспор — это самоубийство!

— А служить безумцу, который травит собственных детей и генералов — это жизнь? — огрызнулся его молодой собутыльник со шрамом через всю щеку. — Младший не дурак. Старик в Амасии теряет хватку, его империя трещит по швам. Принц просто ищет щит, который не даст Понту раздавить нас. И лучше римский щит, чем понтийская удавка.

Спартак обменялся с принцессой коротким, выразительным взглядом. Услышанного было более чем достаточно. Они бесшумно поднялись и, бросив на стол пару медных монет, выскользнули в прохладную ночную тьму.

Ветер с пролива приятно холодил разгоряченные лица. Они еще раз прошли через порт, стараясь держаться в тени складов. У причалов, где швартовались римские корабли, Спартак заметил местных боспорских воинов. Это были суровые, тяжеловооруженные стражи — дикая смесь эллинской дисциплины и степной ярости. Они носили чешуйчатые панцири из бронзы и конского копыта, высокие конические шлемы, а на поясах у них висели гориты — тугие скифские луки в футлярах. Боспорцы стояли неподвижно, как изваяния, настороженно и мрачно следя за расслабленными римскими легионерами у трапов. Они выдерживали дистанцию, но напряжение в воздухе было таким плотным, что казалось, от малейшей искры порт вспыхнет кровавым заревом.

Вскоре Спартак и Адобогиона добрались до гостиницы, рекомендованной капитаном, и сняли просторную, чистую комнату под самой крышей. Заперев тяжелую дубовую дверь на засов, Спартак сбросил дорожный плащ и с лязгом положил меч на стол.

— Похоже, мы прибыли как раз вовремя, — негромко произнес фракиец, подходя к узкому окну, из которого виднелись мачты кораблей. — Если Митридат Младший действительно решил не просто отколоться от отца, а перекинуться к римлянам, дела плохи. Это меняет всё. Надо придумать, как это остановить…

Про себя Спартак мрачно размышлял. Если этот мятежный принц действительно позвал на помощь римские легионы, чтобы спасти свою шкуру и свой трон, он может оказаться еще большим мерзавцем, чем его кровожадный отец. Предатель, открывающий ворота врагу.

«Впрочем, — тут же одернул себя фракиец, — не буду судить раньше времени. Никомед в Вифинии и Дейотар в Галатии тоже вовсю изображают из себя преданных друзей Рима, чтобы защитить свои царства от уничтожения. Политика малых стран — это всегда танец на лезвии меча. Ладно, что-нибудь придумаем. Надо еще немного покрутиться в городе, разведать все как следует, прежде чем рубить сплеча».

Время было позднее. Адобогиона зажгла единственную сальную свечу и принялась расстегивать жесткие застежки своего дорожного платья. Спартак, по укоренившейся лагерной привычке, расстелил свой плащ прямо на деревянном полу у двери, положив под голову походный мешок.

Он уже собирался задуть свечу, когда тихий голос принцессы заставил его замереть.

— Мы уже не на корабле, Спартак. В этой кровати вполне хватит места для двоих.

Спартак повернул голову. Она откинула тяжелое шерстяное одеяло, под которым лежала абсолютно обнаженной. Бледный, трепещущий свет свечи скользил по ее высокой груди, тонкой талии и крутым бедрам, золотил россыпь веснушек на плечах и играл в распущенных огненных волосах. В ней не было ни капли жеманства или стыдливости — лишь вызов и какая-то отчаянная, пронзительная уязвимость.

Спартак, человек, чье слово на поле боя стоило целых армий, внезапно обнаружил, что не знает, что и сказать. Он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло.

Увидев его нерешительность, Адобогиона горько усмехнулась и тихо, с надломом спросила:

— Неужели ты брезгуешь мной… после того, как эта старая царская свинья прикасалась ко мне в Амасии?

Спартака словно ударили хлыстом. Он мгновенно поднялся с пола.

— Нет! — горячо