Спартак - Восставший из ада - Владлен Борисович Багрянцев

— И в Афинах, — кивнул Спартак. — И в Спарте, и в Пергаме. Мой меч служил многим, а глаза и уши всегда оставались открытыми.

Царь Понта долго, пристально смотрел на фракийца. В этом подземелье, среди мертвых хеттских богов, два смертельных врага Рима, наконец, нашли ту точку опоры, с которой можно было перевернуть мир.

— Хорошо, — просто сказал Митридат. — Мы уничтожим Рим.

Он произнес это так буднично, так обыденно, словно речь шла не о величайшей империи Запада, а о планировании утренней охоты на фазанов или замене прохудившейся крыши во дворце.

— Мы уничтожим Рим, — повторил Митридат.

Царь отломил еще один кусок сыра, отправил его в рот и, прожевав, деловито спросил:

— С чего начнем?

* * * * *

— Для начала, — произнес Спартак, отодвигая от себя пустую чашу, — помоги мне вернуть трон моих предков.

Митридат небрежно пожал широкими плечами, отрывая очередной кусок лепешки.

— Ну, это само собой разумеется. Это часть сделки, — спокойно ответил царь Понта. — Но ты должен понимать: даже если мы выступим завтра на рассвете, до Фракии мои армии доберутся еще не скоро. Римляне держат Македонию железной хваткой, и путь туда будет залит кровью.

— Я не этот трон имел в виду, — покачал головой фракиец.

Митридат замер. Он медленно повернул голову, устремив свой пронзительный взгляд куда-то сквозь толщу базальтовых стен, точно на север, насколько это было возможно в глухом подземелье. В его глазах вспыхнуло мгновенное понимание.

— А… — протянул Эвпатор. — Понимаю.

— Именно, — жестко подтвердил Спартак. — Трон Боспора Киммерийского. Царство Спартокидов — древней династии, чье имя я ношу. Боспор — это та самая соломинка, которая способна сломать спину римского верблюда. Это последняя, свинцовая гиря, брошенная на весы войны. Боспор — это ключ к победе. И мы оба прекрасно знаем, почему.

Митридат медленно, задумчиво кивнул, его пальцы начали машинально выбивать дробь по каменной столешнице.

— Конечно. Скажу без лишней скромности, варвар: я и сам много думал об этом. Боспор бесценен, — царь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала тяжесть короны, придавившей половину мира. — Проблема в том, что моя империя уже сейчас слишком велика. Я физически не могу находиться во всех провинциях одновременно, чтобы держать в узде местных царьков и племенных вождей. Мне нужен на Боспоре верный человек. Цепной пес, которому я могу безоговорочно доверять, и который будет понимать меня с полуслова.

— Я могу стать таким человеком, — предложил Спартак, глядя прямо в темные глаза владыки.

Митридат усмехнулся, чуть склонив голову набок.

— Возможно. Но что ты знаешь о положении дел на Боспоре сегодня?

Спартак позволил себе короткую, мрачную усмешку.

— Признаться, в последнее время мне было немного не до этого. Я выживал в горах Фракии и Македонии. До меня доходили лишь слухи, что там разразилась какая-то жестокая смута, восстания скифов и меотов. Я подумал, что это удачный момент, чтобы предъявить свои права на наследие предков. Впрочем, полагаю, о положении дел на Боспоре ты знаешь гораздо лучше меня, Эвпатор, — и это не лесть. Это просто факт.

— Разумеется, я знаю лучше, — буднично согласился Митридат, вытирая губы. — Дело в том, Спартак, что прямо сейчас на боспорском троне сидит мой сын. Митридат Младший.

Внутри у Спартака все оборвалось. Кровь на мгновение заледенела в жилах.

Фракиец замер, словно пораженный ударом молнии. Неужели он, сам того не ведая, только что предложил самому могущественному и параноидальному тирану Азии отобрать корону у его собственного, родного сына? За меньшую дерзость в этом дворце с людей заживо сдирали кожу.

Но Митридат даже не повысил голоса. Он посмотрел на опешившего Спартака спокойным, мертвым взглядом и добавил:

— Убей его. Принеси мне его голову — и Боспор твой.

Спартаку показалось, что он ослышался. Свист факелов в тишине хеттского святилища вдруг стал оглушительным. Фракиец моргнул, пытаясь найти на лице царя следы злой, извращенной шутки или проверки, но лицо Эвпатора оставалось бесстрастным, как у каменного истукана.

Словно прочитав мысли своего гостя, Митридат продолжил тем же скучным, деловым тоном:

— Нет, Спартак, ты не ослышался. Дело в том, что мой родной сын… моя плоть и кровь… предал меня.

Царь налил себе еще вина, ни одна капля не дрогнула в его уверенной руке.

— Он перестал подчиняться моим приказам. Он вздумал стать независимым владыкой, чеканить свою монету. И это только начало. У меня везде есть глаза, и все признаки указывают на то, что этот щенок собирается свергнуть меня и сесть на мое место при поддержке недовольных племен. А значит, он потерял право на мою любовь. Потерял право носить мое имя, право на защиту и кровные узы. Он предал меня, и потому он должен умереть. Вот и всё. Всё очень просто. Убей его — и я лично, своими руками, возложу на тебя боспорскую корону Спартокидов.

Спартак не ответил. Великий воин, привыкший смотреть в лицо смерти на арене и на поле боя, сейчас потерял дар речи. Перед ним разверзлась бездна такого черного, абсолютного властолюбия, перед которым меркли даже интриги римского сената.

— Что же ты молчишь, фракиец? — с легкой, почти ласковой насмешкой спросил Митридат. — Язык проглотил? Считаешь меня чудовищем, пожирающим своих детей?

Спартак продолжал хранить молчание, тяжело глядя на собеседника.

— Нет, Спартак, я не чудовище, — в голосе царя зазвучала та самая пугающая, нечеловеческая гордыня. — Мы, боги, просто выше этого. Ты сам только что сказал мне: верность должна быть обоюдной. Мой сын — мой бывший сын — потерял право на мою верность в тот миг, когда решил ударить меня в спину.

Митридат внезапно подался вперед. Иллюзия простого пастуха окончательно рассеялась — из-под грязного тулупа на Спартака смотрел безжалостный хищник, способный сжечь мир ради своей цели.

— И запомни этот урок, варвар, — тихо, угрожающе процедил царь. — Потому что если однажды ты вздумаешь меня предать, я убью и тебя. Все просто, и проще некуда. Сделай то, что я прошу, и ты докажешь свою верность. Не только мне лично, но и нашему договору против Рима. А ты как думал? — Эвпатор брезгливо скривился. — Как там у вас, варваров, принято? Надрежем ладони кинжалом, смешаем кровь в чаше и поклянемся духами предков? Нет. Кровь моего сына — вот та