Спартак - Восставший из ада - Владлен Борисович Багрянцев

Митридат Эвпатор коротко, сухо усмехнулся. В свете чадящих факелов его лицо казалось высеченным из того же темного базальта, что и статуи древних богов за его спиной.

— Нет. Твоя рыжая галатская подружка была предельно лаконична в вопросах политики, — царь сделал паузу, отпивая вино. — И ночью мы вообще говорили с ней совершенно о другом.

Услышав это небрежное, собственническое замечание, Спартак нахмурился. Его челюсти сжались так, что скрипнули зубы, а пальцы инстинктивно дернулись к поясу. Если этот старый стервятник оскорбил принцессу или причинил ей вред, он умоется собственной кровью. Но Спартак заставил себя сдержаться. Гнев — плохой советчик в логове зверя. Месть, если она потребуется, будет подана холодной. Но не сейчас.

— Я вспомнил твое лицо, — продолжил Митридат, не обращая внимания на игру желваков на лице гостя. — Не сразу, признаюсь. Столько воды и крови утекло с тех пор. Но я вспомнил. Я взял себе за правило запоминать всех мало-мальски достойных противников, чьи мечи рубили моих солдат. Я видел тебя в битве при Пахии.

Спартак слегка прищурился.

— Тогда ты сражался против меня, — голос царя стал жестким, перенося обоих в кровавое марево прошлого. — Это ты и твоя фракийская конница прикрывали позорный отход проконсула Мания Аквилия, пока мои катафракты сминали римские когорты. Ты дрался как демон, фракиец.

Спартак не стал отпираться.

— Было дело, — спокойно кивнул он. — Я честно отрабатывал римское серебро. И при Херонее, и при Орхомене я тоже сражался за римлян под знаменами Суллы.

Лицо Митридата потемнело. Упоминание этих двух катастрофических битв, где римские легионы растоптали его огромную армию, отозвалось в нем глухой болью.

— Жаль, что меня самого там не было, — процедил царь, с отвращением отбрасывая обглоданную кость. — Мои полководцы, эти надутые греческие павлины, не справились. Возможно, будь я при Орхомене лично и поведи я конницу, война закончилась бы иначе.

— Или бы ты тоже остался там, удобрять своими костями поле Орхомена, — парировал Спартак, глядя прямо в глаза владыке Востока.

Повисла ледяная пауза. Любого другого за такие слова уже тащили бы на дыбу, но Митридат лишь спокойно, философски пожал плечами.

— Все может быть. Боги войны капризны, — согласился царь. — Но что толку рассуждать о том, что могло бы быть? Поговорим о том, что было на самом деле. Ты сражался за римских псов. Ты убивал моих людей. Это делает тебя моим врагом, Спартак. Моим кровным врагом. И тем не менее, ты осмелился в одиночку явиться ко мне в гости. Почему?

— Полагаю, ты и сам об этом догадываешься, Эвпатор, — ответил Спартак.

— Разумеется, догадываюсь, — Митридат подался вперед, опершись локтями о каменный стол. — Но я хочу услышать это от тебя.

Спартак глубоко вздохнул. Воспоминания жгли его изнутри похлеще любого яда.

— После победы в той войне римляне решили, что больше не нуждаются ни во мне, ни в моих воинах. Договоры превратились в пыль. А мой народ, который проливал за них кровь, сенат решил обратить в рабство. Они пришли в мой дом не как союзники, а как хозяева.

Митридат запрокинул голову и громко, раскатисто расхохотался. Эхо его смеха заметалось под сводами подземелья, пугая летучих мышей.

— Оказанная услуга ничего не стоит! — сквозь смех выдавил царь. — Воистину, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Римляне швырнули тебя псам, как обглоданную кость. Но ты, как я погляжу, увернулся от их жарких объятий и прибежал ко мне. И чего же ты хочешь теперь, фракиец?

Спартак подался вперед, так что их лица оказались разделены лишь узкой полоской стола.

— Сегодня я хочу того же, чего хочешь ты, — произнес он с первобытной, устрашающей искренностью. — Уничтожить Рим.

Митридат медленно откинулся на спинку скамьи, изучая лицо Спартака.

— Жаль, — протянул царь с наигранной печалью. — Жаль, что ты не пришел ко мне шесть лет назад, накануне великой войны. Жаль, что ты с самого начала не сражался на моей стороне. Мы бы сбросили этих ублюдков в море…

— Что толку рассуждать о том, что могло бы быть? — с ледяной иронией вернул Спартак царю его же собственные слова. — Поговорим о том, что было на самом деле. И о том, что будет.

Митридат снова засмеялся — коротко, оценивающе. А затем смех внезапно оборвался. Царь Понта склонил голову набок, и его голос зазвучал вкрадчиво, тихо и по-настоящему зловеще:

— Вот именно. О том, что было. Ты сражался за римлян против меня. Они тебя предали? По заслугам и награда, варвар. Так почему я вообще должен разговаривать с тобой? Почему я не должен прямо сейчас позвать стражу, отрубить тебе голову, отправить ее в Рим в бочонке с медом в знак моей доброй воли и покончить с этим раз и навсегда?

Спартак даже не моргнул.

— Ты мог отрубить мне голову там, на горной дороге, — спокойно констатировал он. — Или вчера в тронном зале, когда я стоял перед тобой с одним копьем против сотни твоих гвардейцев. Ну, во всяком случае, ты мог попытаться. Попробовать взять ее. Но ты этого не сделал. Ты притащил меня в тайное подземелье и захотел встретиться со мной с глазу на глаз. И я знаю, почему. Потому что ты прекрасно понимаешь: я могу быть тебе полезен.

Митридат театрально возвел очи к сводам пещеры и тяжело вздохнул, всем своим видом изображая вселенскую скорбь.

— О, боги! Мало того, что меня во дворце и так окружает толпа продажных льстецов, так еще и такие умные, смелые люди, как ты или принцесса Адобогиона, рано или поздно начинают мне льстить! «Ты прекрасно понимаешь…» — передразнил царь. — Да, я все прекрасно понимаю, разумеется, а как же иначе. Я же Великий Митридат. И да, я понимаю, что ты можешь быть мне полезен. Побитый враг, который осознал свои горькие ошибки, узрел свет истины и понял наконец, на чьей стороне правда и сила. Так ведь?

Царь махнул рукой, прерывая Спартака, который уже открыл рот для ответа.

— Можешь не отвечать. Это был риторический вопрос. Но мы оба люди дела, Спартак. Оставим красивые речи для греческих послов. Скажи мне конкретно: как именно ты можешь быть мне полезен?

Спартак криво усмехнулся. В полумраке храма мертвых богов начинался настоящий торг, где на кону стояла не