Спартак - Восставший из ада - Владлен Борисович Багрянцев

мне сейчас. Ты прекрасно поняла, о ком идет речь. И он не простой телохранитель, я сразу это прочитал по его глазам. Глаза волка, загнанного в угол, но готового рвать глотки. Кто он такой? И зачем ты привела его в мой дом?

Отступать было некуда. Ложь перед Митридатом была опаснее обнаженного меча.

— Он тебе не враг, — как можно спокойнее произнесла Адобогиона. — Напротив. Он может стать ценным союзником в твоей войне с Западом. И он ищет твоей дружбы.

— Вот как? — Митридат усмехнулся, в уголках его губ залегла жесткая складка. — Это я и хотел услышать. Мне этого достаточно… пока. Можешь передать своему «наемнику», что я приму его завтра. А пока… вернемся к нашим делам. Мы славно поговорили, Адобогиона. Но одних слов недостаточно, чтобы по-настоящему прочно закрепить наш союз.

Она даже не заметила, как он двигался. Секунду назад он сидел на своей стороне стола, а теперь вдруг оказался на широком ложе прямо рядом с ней. Его крупная, горячая рука легла ей на колено.

Адобогиона замерла, как лань перед броском барса.

Она была к этому готова. Еще там, в Гордионе, собираясь в путь, она знала, что подобное может произойти. Она пришла сюда и осталась с властелином Понта наедине, прекрасно осознавая цену, которую, возможно, придется заплатить ради безопасности своей страны. И брат ее, Дейотар, тоже это предвидел — именно поэтому он так яростно сопротивлялся ее решению возглавить посольство. И именно поэтому она держала Спартака на расстоянии, хотя дикая, мрачная сила фракийца неудержимо влекла ее. Она не имела права усложнять политическую игру глупой девичьей влюбленностью.

Рука Митридата медленно, по-хозяйски поползла выше, сминая тяжелый изумрудный шелк ее платья.

«Что ж, — с горьким, холодным цинизмом подумала принцесса, глядя перед собой. — Я давно не девственница. А Митридат, особенно сейчас, без этих нелепых овечьих шкур… видный мужчина. Если мне суждено стать залогом мира, пусть так».

Она хотела повернуться, чтобы посмотреть ему в глаза и, возможно, выдвинуть свои условия этой сделки, но внезапно поняла страшную вещь. Ее тело перестало ей подчиняться.

Даже если бы она захотела сейчас вскочить, ударить его, оттолкнуть эту горячую руку — она бы не смогла. Кровь в венах словно превратилась в густой, тягучий сироп. В голове зашумело, а по телу разлился невероятный, обжигающий жар, не имеющий ничего общего со здоровым желанием. Сердце заколотилось птицей, а внизу живота вспыхнул такой мучительный, слепящий огонь животной похоти, что Адобогиона тихо, сдавленно застонала.

С ней происходило что-то пугающее. Магическое наваждение. То ли не врали леденящие душу слухи о нечеловеческих, гипнотических способностях Эвпатора, способного подчинять волю взглядом. То ли — что было куда более вероятно для Царя-Отравителя — в том горьковатом вине, что она выпила, был растворен один из его знаменитых эликсиров, сводящих разум с ума и превращающих тело в покорный инструмент чужой страсти.

— Моя дикая кельтская роза, — хрипло шептал Митридат, и его голос теперь казался ей звуком спускающейся лавины. Его ловкие пальцы уже расстегивали золотые фибулы на ее плечах, освобождая горячую кожу. — Твои волосы горят, как пламя на закате… Твоя красота неземная…

Платье соскользнуло вниз. Адобогиона хотела сказать, что она не игрушка, но из ее приоткрытых губ вырвался лишь тяжелый, полный неистового желания вздох. Взгляд Митридата, запах его тела, дурман благовоний и действие зелья слились воедино, разрушая последние бастионы ее воли.

Она провалилась во тьму, расцвеченную яркими, порочными вспышками. Комната закружилась. Дальнейшее превратилось в один сплошной, безумный эротический дурман, где не было ни политики, ни Галатии, ни гордости — только горячие руки, обжигающие поцелуи, влажная кожа и слепящая, животная страсть, затапливающая разум до самых краев.

Глава 15. Кости древних владык.

Спартак вернулся на постоялый двор вместе с остальной свитой, когда солнце уже начало цепляться за зубцы Амасийской цитадели. Он надеялся, что принцесса вскоре присоединится к ним. Но солнце скрылось, небо налилось густой чернильной тьмой, зажглись звезды, а Адобогиона так и не вернулась.

Эта ночь стала для фракийца пыткой, сравнимой с римскими кандалами. Он не сомкнул глаз. Спартак мерил шагами свою тесную комнату, словно посаженный в клетку барс. Временами он подходил к углу, где лежало его снаряжение, и рука сама собой ложилась на холодную, успокаивающую рукоять меча. Последнему болвану на этом постоялом дворе было предельно ясно, почему молодая и красивая сестра тетрарха задержалась на ночь в покоях самого могущественного и сластолюбивого владыки Востока.

Воспаленный разум Спартака рисовал безумные, самоубийственные планы. Он представлял, как выламывает дверь, как в одиночку штурмует циклопические стены дворца, как его фракийский клинок с хрустом прорубается через ряды посеребренных понтийских гвардейцев, заливая мрамор кровью, чтобы вызволить ее из лап этого старого чудовища…

А затем холодный рассудок окатывал его ледяной водой. Вызволить? А почему, собственно? Из ревности? Спартак горько, беззвучно рассмеялся в темноту. Какое право он имел на эту ревность? Разве она дала ему хоть малейший повод, хоть единым словом или жестом обещала ему что-то у ночных костров? Нет. Или, может быть, он рвется в бой, потому что клялся Дейотару защищать ее? Но как далеко должна простираться эта защита? Его долг — сберечь ее жизнь. Но не погубит ли он ее вернее всего, если с мечом ворвется в личные покои Митридата? И как защищать ее честь, если она — взрослая, свободная женщина, наделенная властью посла, которая совершенно добровольно явилась в эту столицу и осталась там наедине с царем?

Он так и не принял решения, до самого утра проклиная себя последними словами за бессилие и политические путы, связавшие его крепче любых веревок.

С первыми лучами рассвета, окрасившими скалы Амасии в цвет запекшейся крови, со стороны дворцовой дороги послышался мерный топот и бряцание амуниции. Спартак мгновенно оказался на крыльце. Во двор постоялого двора втянулся отряд царских гвардейцев, сопровождающих роскошный закрытый паланкин из кедра и шелка.

Рабы опустили носилки. Занавесь откинулась, и на землю ступила Адобогиона.

Спартак, сжав челюсти так, что желваки заходили ходуном, приготовился увидеть все что угодно: слезы, разорванное платье, маску стоического унижения или холодную ярость. Но, к его глубочайшему изумлению, принцесса выглядела… умиротворенной. Даже посвежевшей. Ее тяжелое изумрудное платье не помялось, сложная прическа с золотыми шпильками была в идеальном порядке. Разве что в ее обычно дерзких зеленых глазах появилась какая-то странная, глубокая задумчивость, словно она все еще находилась во власти далекого, сладкого сна.

Спартак