Моцарт - Марша Дэвенпорт

«Аристократ никогда не должен жениться из-за причуды или по любви… Столь экзальтированной персоне не пристало бы продолжать любить свою жену, когда она выполнит свой долг и подарит ему здорового наследника… Мы, хотя и простые люди, не только должны брать в жены ту, кого мы любим, но и можем, имеем право, должны поступать именно так; потому что… не нуждаемся в богатой жене; ибо наше богатство попросту умирает вместе с нами, ведь оно хранится у нас в мозгах…»

Ответные замечания Леопольда по поводу мозгов Вольфганга, стремительное разрушение каждой крупицы надежды, на которой Вольфганг выстроил свой жалкий маленький замок, были восприняты с явной покорностью и с достоинством, свидетельствовавшем о быстро растущем самообладании. «В последнем письме я за мамино возвращение домой, но я вижу в твоем письме от 12-го числа, что это совсем не нужно. Я ни на миг не допускал, что ты когда-нибудь сделаешь что-нибудь, кроме как выразишь неодобрение путешествию с Веберами, что я, сам (жалкая попытка отречения) никогда не думал об этом в наших теперешних обстоятельствах…»

Следующее письмо отца было всё в том же ироничном, гневном тоне. Между болезненными сценами с матерью, чтением этих писем и часами, когда он сидел с Алоизией, молчаливый, несчастный, пристыженный, Вольфганг заболел. «Я безвыходно просидел дома два дня, постоянно глотал antispasmotisch черный порошок и чай из бузины, чтобы вызвать потение, потому что у меня был катар, простуда, головная боль, больное горло, резь в глазах и воспаление в ухе… Я не мог долго писать, я боюсь, что у меня снова будет головная боль; и кроме того я совсем не расположен к этому – нельзя писать всё, что ты думаешь, по крайней мере, я не могу… Можете думать обо мне всё, что угодно, – только ничего дурного. Есть люди, которые верят, что полюбить бедную девушку невозможно без того, чтобы затевать какие-то дурные планы в отношении нее; и это милое словечко – maîtresse, шлюха по-нашему, для меня слишком уж милое! Я не Брунетти, не Мысливичек, я – Моцарт, молодой, добропорядочный Моцарт, поэтому, я надеюсь, вы простите меня за то, что я время от времени проявляю излишнюю горячность».

Вольфганг потерял всякую надежду. Сладить с подобным противодействием было невозможно, ничего не оставалось, когда мама плакала и жаловалась, как убеждать ее в том, что он по-прежнему ее послушный, любящий сын; что они поедут в Париж, что он будет усердно трудиться до самой их разлуки в марте, будет сочинять сонаты, арии и квартеты во французском вкусе, что она не должна переживать из-за Алоизии (Ах, Алоизия, смогу ли я когда-нибудь тебя забыть?), что он не причинит боли своим дорогим, обожаемым маме и папе и за сотню певиц. Потом он целует ей руки, закутывается в плащ и, спотыкаясь, идет вниз по лестнице, выходит на улицу и направляется к Веберам, где с его появлением тут же тихонько собирается в кружок вся семья. Он уже всё обсудил с Алоизией. Скоро она получит от него вести. Он уверен, что у него будет прекрасное назначение, только нужно терпение, только дайте ему немного времени, они еще будут счастливы.

Наступил последний день, черный мартовский вечер, с диким завывающим ветром, предательской слякотью под ногами и зловещими тучами, застилающими серое небо. Вольфганг шел к Веберам. Он устало поднялся по лестнице, постучал и вошел, когда Цецилия произнесла: «Войдите!» Она торопливо вышла из кухни и взяла его мокрый плащ, придвинула стул к печке, предложила гостю сесть и отдохнуть. Он покачал головой.

– Где Алоизия? – спросил он.

– В спальне, – ответила мать, – Зофи, пойди и позови её!

Вольфганг ждал, невидящим взглядом уставившись через открытую дверь в соседнюю комнату, где Цецилия и две младшие девочки накрывали на стол к ужину. Вошла Алоизия. Она была бледна, глаза опухшие. Вольфганг молча поцеловал ей руку. Не выпуская руки, он перевернул ее и поцеловал в ладонь. Беспокойно обвел взглядом комнату. Алоизия подошла к двери и тихо ее прикрыла

– Споешь? – Вольфганг кивком указал на клавир.

Она кивнула. Он сел, она встала рядом, через его плечо глядя в ноты, которые ни он, ни она еще не видели раньше. Снова ее молодой голос проплыл по комнате и растаял вместе с мелодией в его сердце. Сквозь невыносимое рыдание в горле Вольфганг пытался исполнить партию тенора. Дважды он разжимал губы, но звука не было. Рука Алоизии легко опустилась ему на плечо, он протянул свою и сжал пальцы девушки. Песня умерла. Он поднялся и взял ее за плечи.

– Алоизия, – он, плача, прижался лицом к ее белой шее. – Я так тебя люблю!

Он покрыла ее лицо поцелуями. В первый раз, со всей силой страсти, которая, казалось, чувствовала, что этот раз был и последним, он впивался в ее губы, целовал глаза и сжимал ладонями ее рассыпанные черные кудри.

– Ты будешь меня ждать, дорогая? – умолял он. – Скажи, что ты будешь ждать!

Она кивнула.

– Помни, я люблю тебя, Алоизия. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я хочу, чтобы ты пела для меня – всегда! Ты тоже этого хочешь, моя любимая?

Она снова кивнула.

Она была очень молода. Ей нечего было сказать, но она сунула руку в кармашек своей юбки и вынула оттуда розовый кошелечек.

– Я связала его для тебя, – пробормотала она. – На память.

Он прижал вещицу к губам, затем упал на одно колено и взял ее за руки. Глядя снизу вверх, сказал:

– Я люблю тебя, Алоизия, и буду верен тебе. Да благословит Господь нас обоих!

Он прижал ее пальцы к своим мокрым глазам.

Дверь открылась, и вошел Фридолин Вебер. Вольфганг поднялся с колен, они с Вебером молча обнялись. Тот вынул из-под мышки тяжелый рулон нот.

– Вот, Вольфганг, – сказал он. – Я переписал все твои мангеймские композиции – всё готово, чтобы играть в Париже.

Его голос дрогнул.

– Вот еще немного чистых листов нотной бумаги. Думаю, она тебе пригодится. И по-итальянски… кое-что.

Отвернувшись, он сунул в руку Вольфганга томик комедий Мольера. На титульном листе им было написано: «Ricevi, amico, le opere del Molière in signo di gratitudine e qualche volta ricordati di me»[20]. Тут все трое зарыдали, вытирая глаза платками. Вошла Цецилия с малышками.

– Не уезжайте, дорогой Вольфганг, – хором восклицали они.

Фридолин сказал:

– Ты стал для нас добрым и верным другом, и мы все горячо тебя любим.

– Да, да, – восклицали дети, – все, все!

Вольфганг оглянулся на Алоизию. Она сидела