Моцарт - Марша Дэвенпорт

насчет того, что я должен говорить и как я должен выражаться. Обязательно передайте ему с моими наилучшими пожеланиями, что я напомнил вам об этом, и он вам скажет, что я прав». Возможно, всё так и есть; но Вольфганг не был таким послушным учеником, как Леопольд. Его напор возрастал от французских способов «просить о покровительстве», и он был вполне способен сделаться грубым, бестактным, нетерпеливым или саркастичным. Ни один из вкрадчивых, миролюбивых подходов Леопольда не был усвоен Вольфгангом: он с отвращением вспоминал, как его отец кланялся, ухмылялся, потирал руки, отпускал плоские комплименты. Тем не менее сделать карьеру необходимо. Он подавил свою щепетильность и отправился в безнадежный поход по фешенебельным домам.

Первый визит был к герцогине де Шабо, при содействии которой он надеялся на хорошую должность у герцогини де Бурбон. Он оставил рекомендательное письмо Гримма в особняке Шабо и не получил ответа; правда, оставалась возможность повторить визит по истечении недели.

«Вот как я представился. По прибытии я вынужден был ждать в большой и ужасно холодной неотапливаемой комнате, где вообще не было камина. Наконец герцогиня де Шабо вошла, приветствовала меня с величайшей любезностью, попросила меня сыграть как можно лучше на клавире, поскольку он был единственный в порядке, и пригласила меня опробовать его. “Я весьма охотно поиграю, – сказал я, – но сию минуту это невозможно, так как мои руки окоченели от холода”, – и стал умолять отвести меня в комнату с камином. “О, да, месье, вы правы”, – было единственное, что я услышал в ответ, после чего она села и начала делать наброски в обществе господ, сидевших за большим столом в круглом зале. Там я имел честь прождать еще целый час. Окна и двери стояли открытыми настежь, так что не только мои руки, но и все мое туловище и ноги озябли. И голова начала болеть. Глубокое молчание воцарилось, и я не знал, что делать из-за холода, головной боли и скуки. Я, не переставая думал: “Если бы не мсье Гримм, я бы ушел сразу же”.

Наконец я, короче говоря, сыграл на жалком разбитом фортепиано. Самое неприятное, что мадам с господами ни на минуту не переставали рисовать, так что я вынужден был играть для стульев, столов и стен. При таких отвратительных условиях я потерял терпение. Я начал играть вариации Фишера, доиграл до половины и встал. Тут же я получил кучу комплиментов. Я сказал, однако, что было истинной правдой, а именно, что я не мог играть должным образом на этом клавире и был бы очень рад выбрать другой день, когда мне будет доступен другой клавир. Но она не разрешила мне уйти, я вынужден был ждать еще полчаса, когда придет ее муж. Он сел рядом со мной и слушал с пристальным вниманием, а я… я забыл о холоде и головной боли и, несмотря на то что прежде играл на разбитом инструменте, играл… как всегда играю, когда я в ударе! Дайте мне лучший клавир в Европе и публику, которая ничего не понимает, не желает ничего понимать и не чувствует, что я играю, и я не получу от этого никакой радости!»

Барон Фридрих Мельхиор Гримм. Гравюра с рисунка 1769 г.

Кипя от ярости, сознавая собственную неловкость, но полный решимости довести дело до конца, Вольфганг позволил Гримму продолжать добывать для него письма в аристократические дома, но сложности с тем, как создавалась подобная клиентура, были невероятными. «Расстояния слишком велики для ходьбы пешком… а также дороги слишком грязные, ибо парижская грязь неописуема. Если ездить, то будешь иметь честь потратить 4–5 ливров в день, и все зря – люди награждают тебя комплиментами, и на этом всё. Они договариваются со мной на такой-то день, я играю, они говорят: “О! Он вундеркинд! Это немыслимо! Удивительно! ” И всё, адьё!»

Тем не менее, оставалось целое поле – концерты, оперы, которые ещё предстояло атаковать, и Вольфганг там чувствовал себя счастливее, ибо Вендлинг и Рамм получили места в оркестре Духовных концертов, которые проводились с 1725 года в одном из залов Тюильри. Музыкальное руководство осуществлял Ж. Легро, натура мягкая, вкрадчивая, неискренняя и прижимистая. Как только Вендлинг представил ему Вольфганга, тот попросил его написать четыре хора. Несмотря на спешку, Вольфганг не забыл наставлений Леопольда по поводу написания музыки во французском стиле, да и то, что в детстве он слышал прекрасные хоровые произведения в Версале, не осталось втуне. Но каково было его удивление, когда лишь два его произведения для хора были исполнены во время концерта. Он был крайне рассержен и готов порвать с Легро, однако последовали какие-то объяснения, и Вольфганг примирился, благодаря заказу – написать sinfonie concertante. Снова он «приложил все свои силы, и четыре concertanti были любовно выполнены. Легро нужно было четыре дня, чтобы сделать копии, но я постоянно находил ноты на том же самом месте. Наконец, в предпоследний день, я их не нашел, но, когда поискал, обнаружил их под стопкой рукописей – нашел спрятанными. Я ничего не предпринял сразу, но сказал Легро:

– Кстати, вы послали концертную симфонию переписчику?

– Нет, я забыл.

Поскольку я, естественно, не мог приказать ему сделать копию и подготовить ноты, то я ничего не сказал. Прошли два дня, когда сочинение должно было быть исполнено на концерте. Тут Рамм и Пунто в величайшем волнении подошли ко мне и спросили, почему моя симфония не была исполнена.

– Этого я не знаю, – ответил я. – Я в первый раз это слышу. Я ничего об этом не знаю.

Рамм впал в неистовую ярость и оскорбил Легро на французском языке, сказав, что это очень некрасиво с его стороны и т. п. Что меня больше всего выводит из себя во всей этой истории – то, что Легро не сказал мне ни слова по этому поводу – оставил меня в неведении».

Тогда Вольфганг послал Легро к чертям и, придя домой, взобрался по темной лестнице в свою комнату, бросился на кровать и разрыдался в подушку. Какой смысл обладать большим талантом, чем у любого из этих паразитов, стараться работать с охотой и тяжким трудом, быть искренне влюбленным в чистую девушку, жить, как добропорядочный человек, и ежедневно молиться, как добрый католик?

Он долго лежал один в темноте, наконец поднялся, умыл горящее лицо и сел дописывать письмо к отцу. «Что ж, я здесь, я должен выдержать все это ради вас, но я должен спасаться отсюда, пока мой вкус не