Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

— Почему? — спросил Горелов.

— Потому что если ваша бумага работает, — сказал Карцев, — то ей должно быть всё равно, кто её выполняет. А если не всё равно — я хочу это увидеть до боя, а не после.

Глава 10

«Пять минут»

Машину нам дали одну, и первым на ней должен был лететь неизвестно кто.

Площадка лежала на дальнем краю заводского аэродрома: полоса, барак, навес на четырёх столбах и стол под навесом, за которым помещалось шестеро из одиннадцати. Двадцать второго мая Карцев собрал нас там в первый раз и не сказал ничего, кроме сроков: наземная работа — до конца месяца, лётная — сколько дадут машину, готовность людей — к началу июля.

Людей было девять. Мы с Гореловым были десятым и одиннадцатым, но в списке нас по-прежнему не значилось, и это выяснилось в первое же утро, когда старшина принял аттестаты ровно на девятерых, а на нас двоих у него не оказалось ни бумаги, ни строки, куда её положить.

Из девяти четверо пришли из запасного полка, трое — из частей, снятых с фронта на доукомплектование, и двое, включая Мещерякова, приехали поодиночке, по вызову, из полков, которые продолжали воевать без них. Общего у них не было ничего, кроме того, что все девять умели летать на чём-то другом.

Машину выкатывали в восемь и уводили в шесть. Она была та самая, заводская, с круглым носом, и до нас на ней летал один испытатель, которого мы видели трижды и ни разу в лицо.

Инструкцию Руднев привёз на третий день — три листа выписки, отпечатанные на машинке с западающей «д», и внизу подпись человека, которого никто из нас в лицо не знал.

Он прочёл ограничения вслух, все подряд, ничего не выделяя голосом. Их было четырнадцать: про масло, про обороты, про высоту, про юбки капота, про запуск в жару, про то, чего нельзя делать в первые минуты после запуска. Тринадцать я успел записать. На четырнадцатом перестал писать и стал слушать.

— На взлётном режиме непрерывно — не более пяти минут.

В конце стола хмыкнули. Пять минут — это много; в учебном полёте столько никто и не держит.

— В учебном — много, — согласился Руднев. — В бою — ровно столько, сколько нужно, и ещё две.

К полудню доска стола нагревалась так, что на неё нельзя было положить голый локоть, и с полосы всё время тянуло сухим; лист приходилось придавливать карандашом, иначе его уносило под навес.

Я спросил, кто считает.

— В кабине — никто, — сказал Руднев. — Часы у вас свои, по ним и считайте. Прибора, который посчитает за вас, нет и не будет.

— Тогда чем это ограничение держится?

— Тем, что после посадки механик спросит, сколько вы держали. Ответите — он запишет. Не ответите — спишем мотору всё время, что вы летали, и он пойдёт на осмотр.

Мещеряков, старший лейтенант с самым большим налётом из девяти, спросил, что будет, если ответить неправду.

— Ничего, — сказал Руднев. — В том и беда. Свечи на этом моторе отказывают и сами по себе, через десять-двадцать часов, и по одной свече вам никто ничего не докажет. Поэтому и надо знать, что вы с ним делали. Иначе всякий отказ у нас будет одинаковый, и лечить мы его будем наугад.

Горелов слушал это, стоя за спинами, и сказал одну фразу, которую я потом вставил в занятия.

— На земле это всё легко. В бою у него под левой рукой газ, шаг, юбки, маслорадиатор и вторая скорость. Пять рычагов. Минуты будут шестым.

Мещеряков воевал с июня сорок первого и держал бы этот режим не лучше и не хуже меня; мотор считал бы одинаково обоим.

Наземную часть я переписал за два вечера, и в ней не осталось ни одного занятия, где человека учат управлять машиной.

Первое: найти на ощупь два прибора из шестнадцати — термометр головок цилиндров и термометр масла. Найти вслепую, сидя в кабине, с закрытыми глазами, за время, которое считает сосед.

Второе: назвать вслух, какой рычаг — газ, шаг или юбки, — куда и на сколько ты двинешь при трёх разных показаниях.

Третье, и оно оказалось самым трудным: сказать вслух, в какую минуту полёта ты передвинул рычаг вперёд. Сказать в кабине, вместе с движением руки, потому что на земле человек вспомнит что угодно, а в воздухе останется только то, что он произнёс.

Проверял не я. Бакулин проверял Дорохова, Дорохов — Мещерякова, Мещеряков — двоих следующих, и так по кругу, а я стоял в стороне у стойки навеса и записывал, кто сколько раз не нашёл прибор.

На третьем занятии Мещеряков подошёл ко мне.

— Товарищ младший лейтенант. Я четвёртый год летаю и третий мотор в этом году меняю. Я эти два прибора нашёл бы во сне.

— Нашли за девять секунд.

— Значит, нашёл.

— Дорохов нашёл за четыре.

Он подержал на мне взгляд и отошёл.

Двадцать девятого вечером Карцев вышел из барака с планшетом и сказал, что завтра первый вылет и что фамилию он назовёт за час.

Он назвал её в семь утра тридцатого, и это была не моя фамилия, не Горелова и не Мещерякова.

— Бакулин.

* * *

Бакулину было двадцать. Он выпустился в марте, в группу попал последним и на ЛаГГе имел одиннадцать часов.

Он сказал «Есть» раньше, чем успел бы решить, что чувствует, и пошёл к машине.

Карцев остановил его на середине.

— Не туда. Сначала к механику.

Механик был пожилой, в брезентовых рукавицах. Он взял часы в ладонь и держал их так до конца.

Бакулин запустил и прогрел. Дважды прерывал разбег. Взлетел с третьего захода.

Никто не проронил ни слова. Я смотрел на механика.

Двадцать две минуты. Посадка была плохая — с высокого выравнивания, с козлом.

Он вылез, снял шлем и пошёл к механику сам, никто его не посылал.

— Юбки открыл на разбеге, закрыл на кругу до второго деления. Взлётный держал от отрыва. Отпустил на развороте. Одна минута сорок.

Механик записал.

— Ещё раз брал?

— Нет.

— Всего одна сорок?

— Одна сорок.

Руднев потом сказал, что цифра почти точная: ошибся на восемь секунд в меньшую