Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

садились. Полоса была одна, укатанная по степи, обозначенная по краям полотнищами, которые к вечеру снимали. Пыль поднималась от любого движения и садилась только к ночи. Западнее, далеко, за рекой, время от времени работало что-то тяжёлое, и звук приходил ударом в землю, который отдаёт в подошвы раньше, чем в уши.

Руднев уехал через сутки после того, как сдал имущество, забрав третий экземпляр описи и оставив нам два.

На прощание он сказал мне то, что я записал в тот же вечер.

— Здесь ваша бумага будет мешать. Не потому, что плохая, а потому, что времени нет ни у кого. Не переписывайте её под это.

* * *

Ехали мы одиннадцать суток, и суток этих было три часа езды, а прочее — стояние.

Платформы отцепляли и прицепляли к чужим составам, и всякий раз это происходило ночью и без предупреждения; дважды нас загоняли в тупик и оба раза говорили, что до утра, и оба раза стояли по полутора суток.

Машины под брезентом мокли. Брезент подтягивали каждое утро.

Ящики с нашим имуществом Мещеряков переписывал набело столько раз, что к концу пути опись у него была чище, чем на заводе.

На восьмые сутки у нас пропал ящик с учебными плакатами — теми самыми, которые мы рисовали в Горьком, — и не нашёлся никогда.

Карцев на это ответил одним словом, и ругательным оно не было. Он сказал: «Перерисуем».

Перерисовывали трое суток, уже на месте, по памяти, и вышло хуже, зато понятнее: в первых плакатах у нас был порядок действий, а во вторых — то, что видно из кабины.

Мы стояли при чужом хозяйстве, не входя в него.

Это выяснилось в первый же день. На довольствие нас поставили по аттестатам, землянки отвели, воду возили — а больше мы нигде не значились: боевых задач нам не ставили, в наряд нас не назначали, и на утреннем рапорте группа Карцева проходила отдельной строкой из четырёх слов.

Кабину сколотили заново, из здешних ящиков. Доску нашли хуже горьковской, круги пришлось рисовать карандашом, мела не нашлось, и стирались они медленнее — единственное, в чём мы здесь выиграли.

От ящичной кабины была видна чужая стоянка и весь чужой день целиком.

Ушло восемь, село шесть.

В первый раз мы этого не считали. Считать начал Мещеряков, и начал не нарочно: он сидел в ящике с закрытыми глазами и называл вслух приборы, а когда над головой пошли на посадку, сбился и досчитал до шести, потому что руки продолжали делать своё, а голова была уже не тут.

— Восемь, — сказал он и открыл глаза. — А село шесть.

Сидели мы молча, пока не сел седьмой — через восемнадцать минут, с чужого направления, с задранным куском обшивки на левой плоскости.

Восьмой не сел.

Ни одной фамилии из тех восьми никто из нас не знал. Мы не знали даже, из какой они эскадрильи. И всё-таки занятие в тот вечер сорвалось: Бакулин трижды перепутал порядок, на третий раз сказал вслух, что не может, вышел, вернулся через десять минут, и мы начали сначала и в тот день не кончили.

Карцев на разборе сказал одно, и сказал не про них.

— Будем считать чужих — не научим своих. Считайте своих. Своих у нас пока ноль.

Считать чужих мы всё равно не перестали, только перестали вслух.

Ящичную кабину два раза приходили смотреть чужие. В первый раз пришли трое механиков с соседней стоянки, постояли, поглядели на доску с карандашными кругами и на человека, сидевшего перед ней с закрытыми глазами, и ушли, ничего не сказав, а один по дороге засмеялся так, чтобы мы слышали. Во второй раз, дней через пять, пришёл один из тех же троих, уже без остальных, и спросил, можно ли ему посидеть. Он сел, закрыл глаза, нашёл оба прибора с третьей попытки, встал и сказал: «У нас так не делают», — и ушёл.

Первое занятие мы провели на четвёртый день и провели плохо.

Плохо не потому, что мы не подготовились, — мы готовились двое суток, — а потому, что я начал его с объяснения.

Двадцать минут я объяснял, зачем нужен порядок и откуда он взялся, и все девять слушали внимательно, и один даже записывал.

На двадцать первой минуте Горелов встал и сказал: «Хватит».

Он подошёл к доске, стёр всё, что я нарисовал, и посадил первого попавшегося в ящик.

— Юбки.

Человек показал рукой.

— Не туда.

И дальше сорок минут: один в ящике, остальные смотрят, ошибку называет не Горелов, а сосед.

Я стоял сбоку и записывал, и записал за сорок минут больше, чем за собственные двадцать.

Потом Горелов сказал мне вполголоса, уже на выходе:

— Ты им объяснял, как будто они спорят. Они не спорят. Они не умеют.

В первых числах у нас забрали двоих механиков из четырёх — на сутки, потом ещё на сутки, потом перестали предупреждать. Карцев ходил объясняться и вернулся с тем же числом людей, что уходил, но с бумагой, где эти двое числились за нами. Бумага была правильная, и по ней мы могли бы их не отдавать; отдавали всё равно, потому что у соседей стояли машины, а у нас не стояло ничего.

Времени не было ни у кого. Механики, которых нам дали, работали на чужих машинах, а к нам приходили в те часы, когда чужие машины стояли. Занятия, рассчитанные на подряд, разъезжались по суткам. Дважды нам меняли землянку, и оба раза посреди занятия. Соблазн был очень простой и очень понятный: сжать восемь занятий до трёх и перестать врать себе, что мы делаем полную программу.

Я не сжал. Я вычеркнул из восьми занятий два — пятое, где на земле проходят порядок при отказе, и седьмое, где то же самое повторяют вдвоём, — и записал в лист, какие именно и почему, и что человек, прошедший шесть занятий вместо восьми, введённым в строй не считается.

Приказ, подписанный в конце июля, до нас дошёл второго августа.

Нас собрали отдельно, у крайней землянки, в четвёртом часу, когда пыль ещё не села. Человек, которого мы до этого не видели, прочитал его от начала до конца, ровно, не поднимая голоса, без единой остановки. Пока он читал, у Бакулина по щеке шла муха, и он её не согнал.

Потом свернул листы и сказал: «Вопросов нет». Это был не вопрос.

Строй стоял ещё секунд десять после того, как